ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Тим СКОРЕНКО


Об авторе. Контактная информация. Новые стихи

 

Post Mortem

 

Я гарантирую вам: пустота, не боле,

Чёрные дыры, небытие, тишина,

Нет ни иголки в стогу, ни зефира в поле,

Ни, аргонавт, ожидаемого руна.

Нет ничего, я уверен — и вам не надо,

С гаком достаточно прожитых вами лет.

Если вы долгие годы боялись ада —

Будьте спокойны, поскольку и ада нет.

 

Будьте спокойны, пусть я доказать — не в силах,

Вера — слепа, в этом сила её и власть.

Если ты в этой юдоли родился сирым,

Там тебе тоже не светит наесться всласть.

Там тебе тоже не светит играть на дудке,

В белых одеждах шататься по облакам.

Равные шансы у леди и проститутки,

Равные шансы у гуру и дурака.

 

Я гарантирую: нет ничего плохого

В том, чтобы взять у безмолвия лишний сет.

Нет ничего, что неправильно и греховно:

Столько грехов, как успеть совершить их все?

Миссионерские позы уходят лесом,

Зависть становится новым любимым «я»,

Путь человечества — это тропа прогресса,

Эрго, бездействие, братие, — трупный яд.

 

Жить во весь рост, забывать имена и даты,

Пить в Ливерпуле, без визы летать в Перу,

Грабить страну, потому что страна богата,

Ложками мазать на гамбургеры икру,

Жить во весь голос, всё время идти по краю

И не краснеть, предлагая жене минет —

Это свобода. А если хотите рая —

Будьте спокойны, поскольку и рая нет.

 

Я обещаю: когда вас придавит старость,

Годы утонут в прозрачности янтаря,

Вы вдруг поймёте, что времени не осталось —

Чёрт с ним, зато вы прожили его не зря.

Что бы там ни было — пусть всё, как есть, вершится,

Пряник — так пряник, а плеть — значит, будет плеть.

 

Просто когда вы поймёте, что я ошибся,

Вам остаётся лишь плюнуть и растереть.

 

 

Москва, приём

 

Москва, приём, вызывает Катя, холодный ветер подул некстати, ну, сделай что-либо, Бога ради, замёрзну сейчас к чертям. Ну да, конечно, «я жду трамвая», вот только местность тут кольцевая, на жопе руки отогреваю, машины вокруг летят. Сейчас остановится дальнобойщик, заплатит меньше, запросит больше, посадит раньше, отпустит позже, чем следует отпускать. На «микре» мама, она заметит, тебя, мол, сука, так хоть за смертью, давай, работай, теперь мне светит пахать за десяток Кать. Москва, приём, мне ужасно плохо, я знаю, знаю, что я — дурёха, но, слышишь, кроме тебя и Бога, здесь нет никого совсем. Пусть только ночь пролетит спокойно, пусть будет просто не слишком больно, пусть стихнет ветер, и я довольна. И снова на полосе.

 

Москва, приём, вызывает Игорь. Мне нужен литр, ты слышишь? Литр. Ну, как в канун Олимпийских игр давали всё по рублю. Сосед вчера уволок пальто-на, а там в кармане, блин, полбатона, ну нет же, слышишь, какой подонок, найду, по лицу вломлю. А нынче очереди — по часу, дожил до стойки, уже, мать, счастлив, плюс отстоишь, как бывает часто, а розового и нет. Потом плетёшься домой побитый, и нету литра — а нужен литр, навстречу — сволочь с бейсбольной битой, и прямо, етить, ко мне. Москва, приём, мне бы просто чтобы пожить спокойно, дожить до гроба, и чтобы шагом, а не галопом — какие знаю слова! Ну ладно, хрен с ним, заначка есть-то, найдётся капелька, чтоб согреться, совсем чуток успокоить сердце, не лопнувшее едва.

 

Москва, приём, вызывает Оля. Сегодня снова работа в школе, не пожелаю я этой роли, пожалуй что, никому. Такие дети, что просто ужас, у половины — так мать без мужа, для половины лошадка Ксюша полезнее, чем «Му-Му». Какой там Пушкин, какой Тургенев, тут каждый, знаете, просто гений, и половину зовут — Сергеи, и каждый растит усы. Они крикливы, они задорны, они досрочно знакомы с порно, и на устах у них мат отборный уместнее, чем язык. Москва, приём, мне немного надо. Зарплату выше, метро чтобы рядом, и всё, я буду за этим стадом присматривать как могу. А так — во мне вызревают бесы, такие, знаешь, что хоть убейся, ну что поделаешь с лишним весом… Ну всё, я уже бегу.

 

Москва, приём, вызывает Петя. Я по утрам на своём мопеде миную пробки и на проспекте паркуюсь, когда везёт. А тут такая, пардон, рутина, и мне становится так противно, что я рисую в «Пейнтбраш» картины, скукожившись, как удод. А шеф проверки проводит редко, не человек — робокоп-танкетка, он с расстояния ловит метко любую мою фигню. И я работаю, как машина, как заводная, поди, пружина, один за княжескую дружину, и хрен ведь кого виню. Москва, приём, мне ужасно скучно, одно и то же, обед и ужин, мне, кстати, тоже не много нужно, чтоб денежным был фриланс. Ну, вот опять, это шеф, конечно, сижу, считаю, прямой, прилежный, а он проносит свой взгляд небрежный всё дальше и мимо нас.

 

Москва не знает своих героев, своих страдальцев, просить — пустое, когда не можешь нести крест, стоя, неси на карачках крест. Мы — просто клетки, эритроциты, она просеивает сквозь сито всех тех, кто кажется паразитом, кто малый имеет вес. Москва, приём, я кричу в пространство, хотя, не стоит, поди, стараться — ресурс расходуется у раций, а связи-то не даёт.

 

Молчи, дружок, будь сильней и строже. Ты — часть Москвы. Ты прирос к ней кожей. Ты ненавидишь её, но всё же — цепляешься за неё.

 

 

Глаголы

 

Глаголы, камраден, намного сильней имён.

Глаголы умеют резать, колоть и бить.

Глагол — инструмент создателей и убийц,

Глагол — это шорох ветра и вой знамён,

И если ты падаешь лбом — в чёрный камень — ниц,

То падай глаголом, которым ты заклеймён.

 

Глаголы сильнее, они испокон веков

Спускались на землю, чумные верша дела.

Глаголы творили закон, запретив закон,

Держали закон под тяжёлым стальным замком,

Топили закон и сжигали закон дотла,

Такое у них ремесло, их закон таков.

 

Пытаясь создать что-нибудь вопреки богам,

Мы склеили имя из звуков и суеты.

И имя пошло по умам, по рукам-рогам,

Оно превратилось в бессмысленный смутный гам,

Оно превратилось в эссенцию пустоты,

Оно превратилось в осадок, в отходы, в дым.

Но мы всё равно причисляем его к святым.

 

Да будь ты убог, будь ты нищ, изувечен, гол,

Ложись ты в подушку лбом, животом на дзот,

Плыви по системе имён, как по воле волн,

Ты всё это бросишь к чертям, если Бог придёт,

Умляут воткнёт над «ё» и макрон над «йот»,

И будет прекрасен.

 

И имя ему — глагол.

 

 

Девятнадцать

 

Мне помнится, ей исполнилось девятнадцать, некруглое, неделящееся число,

Она умела божественно улыбаться, мужчин отправляя в утиль, на погост, на слом.

И в каждом её движении торопливом, кокетливом, безупречном, как ровный круг,

Читалась Эрато, Терпсихора, Клио и прочие музы, вступающие в игру.

 

Я вырос и стал умнее, серьёзней, выше, хотя в карманах по-прежнему пустота,

Я бросил гулять по холодным столичным крышам и бросил жить по принципу «от винта!»

Я бросил бояться, ныкаться и стесняться, и как-то раз я её повстречал в пути,

И было ей по-прежнему девятнадцать, и я постеснялся даже к ней подойти.

 

Я жил, растил животик, менял работы, полтинник скоро, полвека ушло в трубу,

Сосед по дому рассказывал анекдоты, начальство мне виделось в белом большом гробу.

Но изредка — раз в два года, а может, реже, я видел на разных обложках — текут года,

И только она остаётся такой же, прежней, и ей девятнадцать: отныне и навсегда.

 

Когда-нибудь я взойду на ладью Харона, безликого и бессрочного старика,

Я дам ему драхму — не более, драхму ровно, загробную взятку, последний земной откат.

И будут молчать печальные домочадцы, и будет свободна пустая моя душа,

А ей — я уверен — по-прежнему девятнадцать, и снова она божественно хороша.

 

 

Сны

 

Когда он приснится тебе, дружок, то это симптом любви. Иди к докторам, порошки глотай, под капельницей лежи. Но если по-прежнему сердце жжёт, то чёрт с ним, как есть, живи, поскольку всё лучше, чем пустота, чем жизнь в кромешной лжи. Пускай он приходит к тебе во сне, раз незачем наяву, пускай он целует тебя в висок и глушит с тобой вино, пускай улыбается по весне и курит тайком траву, прости ему всё, раз уж это сон, смотри его, как кино. На самом-то деле он где-то там, в далёкой чужой земле. Он пьёт своё виски и спит с другой, он счастлив, а как ещё? Его голова по ночам пуста, и так уже десять лет, а может, и больше, но под рукой всего лишь примерный счёт. Скорее всего, полагаю я, их двое, а не один. Которого видишь в полночных снах — такого теперь люби. Тот, первый, без снов, в неродных краях, с огромной дырой в груди — не нужен, останься с собой честна, он стёрся, исчез, убит.

 

Нам снятся пожарища городов, руины кирпичных стен, иссохшие русла равнинных рек, осколки могучих скал, торосы суровых полярных льдов в их гибельной красоте, метели в хроническом декабре и северная тоска. Затем мы мельчаем, и снится нам, как мы покупаем хлеб, как пьём в подворотнях чужой портвейн, разлитый из-под полы, и матом исписанная стена, и крабовое филе, и мерзкий узор проступивших вен, и вопли бухой урлы. Затем опускаемся мы на дно, в холодный пустой подвал, где нет ничего, да и жизни тут — две крысы да таракан, и больше, дружок, мы не видим снов, поскольку душа мертва, а тело, упавшее в немоту, продаст себя за стакан. Предсмертная стадия, высший сорт, шагающий прочь фантом, монета в любом из ослепших глаз и запах сухой травы, ритмичный пронзительный скрип рессор, но если уже никто во сне никогда не увидит нас, то, видимо, мы мертвы.

 

И если чужое лицо во тьме вдруг станет твоим лицом, и ночь превратится внезапно в день, и свет обовьёт кровать, то помни о нём, и мечтай о сне, и локон крути кольцом, пускай он живёт неизвестно где — не смей его забывать. Он будет любить не тебя, прости, он будет совсем другим. Он будет снимать в подворотнях шлюх и пить с ними терпкий ром, в груди его будет дыра расти, дыра от твоей руки, от глупого слова, мол, не люблю, с обеих его сторон.

 

А там, за окном, самый первый снег, чуть видный, едва живой,

Ложись, засыпай до своей весны, когда уйдут холода.

Покуда ты видишь его во сне, он твой, ну, конечно, твой.

А значит, поскольку ты любишь сны, он будет твоим всегда.

 

 

Шрам

 

Вот когда ты станешь тихой плакучей ивой, то есть дочерью деревянного короля,

Тебе встретится наречённый — такой красивый, что поди догадайся, какая его земля,

Что поди догадайся, какие его хоромы, где рождён он, как воспитан и кем взращён.

Ты предложишь ему деревянный венец короны: что ты можешь ему предложить ещё?

 

Деревянный венец не стоит трудов и казней, и плакучая ива в сосновом лесу — сорняк,

Но когда никого нет на свете его прекрасней, я уверен, что ты обнаружишь секретный знак.

Он к тебе подойдёт и к тебе прикоснётся кожей, расцветут твои сказки в пустующем сентябре.

Он достанет из складок одежды изящный ножик, чтобы вырезать сердце на тонкой твоей коре.

 

Так, когда ты станешь тонкой плакучей ивой, и опустишь глаза, и посмотришь на гладь пруда,

Будут листья кружиться, падать неторопливо, будет их отражать индевеющая вода,

Будут где-то сходить лавины, греметь бураны и снежинки в кору вонзаться как те ножи.

Если нет ничего, кроме шрама, живи со шрамом.

Я надеюсь, что ты не позволишь ему зажить.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14 

Бардовская песня. Избранное. Ссылки для скачивания и тексты

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com