ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Тим СКОРЕНКО


Об авторе. Контактная информация. Новые стихи

 

 

Сильвия и Кристина

 

Рассказывай мне о том, как была счастливой, красивой и, естественно, молодой,

Весёлой, беспокойной и торопливой, семейной неповторимой кинозвездой.

Шарфы вязала, на стенах — твои картины, на кухне — аппетитнейшая еда.

Близняшек звали Сильвия и Кристина, и каждая — как утренняя звезда.

Рассказывай, как ты с ложечки их кормила, как Сильвия первой сделала первый шаг,

Как обе они удивлялись большому миру, и жизнь была удивительно хороша,

Как муж приходил после трудной своей работы, как на руки брал их, со смехом их щекотал,

Под душем смывал отголоски дневного пота, и вместе с тобою дышал абсолютно в такт.

Рассказывай мне о том, как они шли в школу, учились неплохо, но было куда расти,

Как в пятом Кристина вовсю увлеклась футболом, а Сильвия сочинила свой первый стих.

Как ты говорила друзьям: восхищённо, гордо, и муж раздувался от радости, точно слон,

Как пьяный водитель в восемьдесят четвёртом чуть-чуть их не сбил: но, бывает же — пронесло.

Рассказывай мне о том, как потом был колледж, Кристина ушла в экономику с головой,

У Сильвии появился какой-то кореш, от вечного передоза едва живой.

Как ты её вверх тянула — и получилось: она вернулась в обыденный твой мирок,

Пошла в медицинский, а после детей лечила от экстази, коки и музыки в стиле рок.

Кристина становится брокером, бизнес-леди, играет на бирже, серьёзна, строга, умна,

С утра на работу на новой машине едет, а ночью легко отдаётся в объятия сна.

Рассказывай мне, как Сильвия вышла замуж, но что-то не навещает уже давно,

Она родила мальчишку, ты точно знаешь, по-моему, позапрошлой ещё весной.

И Бог с ними — пусть они счастливы, эфемерны, рассказывай мне, рассказывай мне о них,

Жаль муж не дожил: что сделаешь, все мы смертны, плохие воспоминания схорони.

Рассказывай мне, как однажды весенним утром они приедут тебя навестить, и ты

Посмотришь на них с материнской улыбкой мудрой, сама захмелев от собственной доброты.

 

Я сдам тебя на руки доктору, он хороший. Он лучше других дипломированных докторов.

Ты ляжешь в постель, и тогда вот, в постели лёжа, увидишь во сне, как с капота капает кровь.

Как капает жизнь с капота старого «Форда», как замирают стрелки твоих часов.

Ведь мир оборвался в восемьдесят четвёртом под визг неполностью выжатых тормозов.

 

 

Tabula Rasa

 

Женщина в белом рисует море, что ещё, чёрт возьми, рисовать? Платья в шкафу дожирает моль и пыль покрывает её кровать. Белые чайки, большие горы, змей с цветомузыкой на хвосте, ласковый солнечный светлый город вдруг появляется на холсте. Пыль покрывает полы и стены, стёкла разбиты, зарос камин. Кожа бледна, под глазами — тени, хоть ты насильно её корми. В солнечном городе чистый воздух, пара на пристани смотрит вдаль, на горизонте легко и грозно яркая утренняя звезда. Дверь покосилась, гниют ступени, парк сорняками зарос давно, море у пристани волны пенит, в воздухе звуки волшебных нот. Женщина в белом рисует море, белые-белые корабли, белая линия за кормою, синяя лёгкость небесных плит. Вены ворочаются под кожей, в красных прожилках её глаза; ну на кого ты теперь похожа? Мусор в редеющих волосах. Женщина в белом. Чуть позже — в сером. Сохнет на воздухе акварель. Падают выцветшие портьеры. Так начинается твой апрель.

 

Женщина в сером рисует горы, белые, выспренние снега, где-то остался приморский город, парусность лёгких лихих регат. Горы кромсают небесный купол, горы прекрасны — куда ни глянь, горное озеро — точно кубок, выпей за здравие, Гаолян. Серая койка, такой же столик (ножки привинчены, не поднять), женщина в белом, богиня боли, чистое воинство, божья рать. Шприц и таблетка — а после кушать, кушать и в койку, и снова шприц. Горы, как люди, имеют души ирбисов снежных, льняных тигриц. Тропка, по тропке идёт цепочка, средний — мужчина её мечты, тот же, что в городе (между строчек) с дамой гуляющий у воды. Сразу заметна его фигура, зелень густа за его спиной, как его звали — Володя, Юра? Юра, наверное. Всё равно. Серая койка всю ночь пустует, трудно без света, но так быстрей, женщина в белом опять рисует горы в ближайшем из сентябрей. Кожа да кости, глаза навыкат, кисть номер десять, три цикла лун. К запертой двери уже привыкла. Так начинается твой июнь.

 

Женщина в чёрном. А может, в белом. Всё-таки в белом: во всех цветах, цвета пушистой бурлящей пены, цвета побеленного холста, цвета белья на витых верёвках, цвета тяжёлых степных церквей, цвета мечей раскалённых, ковких и стариковских седых бровей, цвета больницы, ночей гренландских, цвета горящих на солнце льдов, цвета простой материнской ласки, цвета-смешения всех цветов.

 

Всё завершится. Покой настанет. Белый, холодный пустой покой. Бог говорил твоими устами, кисти держал он твоей рукой. Женщина в комнате раз за разом бьётся о стенку, сползает вниз.

 

Кто ты такая? Tabula rasa. Холст обесцвеченный. Чистый лист.

 

 

Нагайка, кольцо и тамбура

 

Подарили Николе нагайку, хлёсткую, злую плётку,

он выщелкал своё имя да в изголовье сложил,

Он выщелкал слово «парус», он выщелкал слово «лодка»,

как по морской сини, поплыл по осенней ржи.

Он выщелкал своё Слово, которому нет равных,

нагайка его сверкала, как молния в небесах,

На хрупких его ладонях чернели свежие раны:

резная её рукоятка нещадно могла кусать.

Играл он своей плёткой, гонял облака по небу,

щелчки его хлёстко вились и бились о провода,

Дунай приносил воды, амбары полнились хлебом,

Никола играл в сказку, прекрасную, как всегда.

Да вырос Никола вскоре, мала ему плётка стала,

нагайка у изголовья осталась лежать впредь,

Зима превратилась в море, наполнилась снегом талым,

Никола играл в песню, Никола учился петь.

 

Подарили кольцо Николе, маленькое колечко,

дешёвое, из латуни, с узором балканских рун,

Никола носил колечко, носить его думал вечно,

поскольку Никола думал, мол, никогда не умру.

А после пришёл Мастер, и Мастер сказал Николе,

мы будем учить песни, и песен прекрасней нет,

Был Мастер стар и уродлив, был Мастер мудр и спокоен,

Мастер учил Николу, Мастер давал свет.

Никола учил ноты, и пел он так в понедельник,

и пел иначе — во вторник, и в среду — иначе пел,

Никола ходил к Дунаю, и пел он свету и тени,

и пел деревьям и травам, и пел, конечно, себе.

А Мастер учил Николу ночным и дневным песням,

а мальчик копил силы, круглело его лицо,

И жить становилось лучше, быстрее и интересней,

у изголовья лежало и ждало его кольцо.

 

Подарили Николе тамбуру, Никола провёл по струнам,

и заиграла тамбура на новый волшебный лад,

Никола играл звонко, Никола читал руны,

написанные морозом на той стороне стекла.

Он пел о Небойше-Башне, он пел про мосты птичьи,

о ратнике и спасении, о смерти и о любви,

И не было в мире краше, причудливей и лиричней,

чем песни его тамбуры, чем слово его «Живи!»

Он день проживал за три, на три он старел за год,

он был витражом в церкви, картиною на стене,

Звенела его тамбура, и не было больше «завтра»,

и только зима сводилась к очередной весне.

Нанизывал он на песню все времена года,

нанизывал он на песню каждый прожитый миг,

Звенела его тамбура, звенела в любую погоду,

летела его песня над маленькими людьми.

 

А птицы свои песни слышат намного позже,

последнюю свою песню не слышат они никогда,

Блестела латунь колечка, нагайка блестела кожей,

звучала его тамбура, горела его звезда.

Пришли к нему люди в сером, забрали его с собою,

он пел, пока шёл по лужам, он пел, пока мог идти,

Кольцо, нагайка, тамбура, и зарево голубое

звучали в его песне, вплетались в её мотив.

Он вряд ли её услышит, последнюю свою песню,

предтече не стать Богом в объятиях палача,

Предтече не стать Богом, но — слышишь — в любом месте,

в любом уголке мира песни его звучат.

А песня звучит завтра, а песня звучит всюду,

Никола её не слышит, Никола давно молчит,

Но бьются в окошках стёкла и трескается посуда,

и песня въезжает в город.

Звучи.

Вот теперь — звучи!

 

 

В ожидании

 

Он накрывает стол: расстилает скатерть, ставит бутылку с марочным коньяком. Кажется, в девять должна появиться Катя: он постирал бельё для своей кровати, он посчитал расход при своей зарплате, в общем, готов сверху донизу и кругом. Каждая новая ночь — это ночь порока, главное, чтобы не путать их имена; как-то однажды ошибся, и было плохо: дикий скандал закатила одна дурёха. Он научился, конечно, того урока хватит на долгие-долгие времена. Он убирает фото вчерашней дамы, прячет его под нестиранные трусы. Фото сегодняшней Кати вставляет в раму, по телевизору снова поёт реклама, что-то про отдых с удобствами, про Панаму, он выключает телек: довольно, сыт. Он ожидает Катю, а это значит, нужно припомнить Вергилия — хоть чуть-чуть. Катя весьма начитанная, тем паче, строки, которые Кате он предназначит, он полагает, ему принесут удачу тонким намёком на крепость взаимных чувств. Мама звонит: что естественно, так некстати, мама всегда без причины ему звонит. Снова в больнице — ну что же так, Бога ради; в этот момент раздаётся звонок от Кати — Катя в постели: немножечко лихорадит. Всё. За окном, как обычно, горят огни.

 

Он занимает место на верхней полке. Верхняя лучше — гораздо спокойней спать. Нижний сосед перевозит в чехле двустволку, едет в Сибирь, на охоту, да-да, надолго. Дама напротив роняет на пол заколку, в общем, плацкарта-плацкартой, ядрёна мать. Он ожидает станции назначенья, там его ждёт однокашник — старинный друг. Бой-проводник предлагает чаёк, печенье; чей-то ребёнок рыдает (да, ёлки, чей он?); кстати, когда приедем, прошу прощенья? Чёрт, ненавижу занудных тупых старух. Он открывает форточку — сразу кто-то ноет, мол, дует, закройте, прошу, скорей, тут ведь ребёнок: сквозит-заболеет-умрёт. И тут же кого-то потянет на приступ рвоты. Он вырывает листок своего блокнота, пишет зарубки на тонкой его коре. Друга зовут Константин, он геолог, точно, кажется, даже заканчивал геофак, ради товарища может подняться ночью, любит жену и, естественно, любит дочку, с детства имеет ужасно корявый почерк, очень ответственный — правда, лишь на словах. Станция, тишина, он один выходит. Ни ветерочка, воздух упрям и стыл. Вот на рыбалку б сейчас при такой погоде. Домик смотрителя — выщербленный уродик, друга не видно, хотя уже время, вроде. Друг, вероятно, банально о нём забыл.

 

Он ожидает ночи, и в самом деле вскоре окно темнеет, приходит тьма. Ночь наступает, он тихо лежит в постели. Позавчера окончательно умер телек. Здесь и сейчас — ощущение цитадели, крепкой, надёжной, как правильная тюрьма. Ночь наступает, и можно идти на крышу, можно открыть окно и взлететь наверх. Он укрывается тщательно, тихо дышит, изредка он постанывает чуть слышно, он неподвижен, конечно, он неподвижен, как неподвижен может быть человек. Он не стремился к старости, нет, конечно: так одиночество стало его венцом: двигаться по наклонной, нелепо, грешно, вечно бояться о стену разбить лобешник, прятаться от действительности, но внешне быть безупречным, безжалостным наглецом. Первый из них открывает глаза устало, смотрит в осточертевшую пустоту. Только закат обозначит окошко алым, солнце навалится сразу девятым валом, скорая выедет поздно. Сестричка Алла рядом с постелью сползёт на потёртый стул. Кажется, это не он. Он стоит на встречной, времени много: идти ещё и идти. Кажется, путь его красной стрелой помечен. Он превращается в Слово, в частицу Речи, он расправляет крылья, и в этот вечер он полетит, наконец-то он полетит.

 

 

Волчица

 

Ты можешь стать волчицей, конечно, милая,

Ты можешь жрать сырое мясо и жилы,

Но если есть волчонок — смотри, корми его

Лишь нежным, пережёванным, пережитым.

 

Стекает кровь по клинку, пули в плоть вгрызаются,

И чья-то печёнка в пасти твоей зажата,

Но даже в этот момент я наполнен завистью,

Поскольку где-то остались твои волчата.

 

Волчата, которые могут случайно вырасти,

Матёрыми стать, безликими, словно тени,

Такие вот непризнанные антихристы,

Живущие под прицелом и на пределе.

 

Ты будешь им слепой, беспощадной памятью,

Причиной и оправданием для вендетты,

Повыть востоку, естественно, да облаять юг —

И рваться к оборуженным и одетым.

 

Ты можешь стать святыней для римских отпрысков,

Но холод леса приятней подушек спальных,

И дети твои в хронических своих поисках

Сбегутся в семьи, а семьи сбегутся в стаи.

 

Бывает ли волку просто? Бывает сладко ли?

Не думай над этим, бросайся на эти рожи —

Ты хочешь ведь, чтобы над ними жёны заплакали,

Как дети твои о тебе заревут, возможно.

 

...А нужно ли это тебе? Ну подумай, нужно ли?

Волчице ни свет ни заря на охоту снова.

Обрушится дождь. Под поломанной лапой лужи и

Холодная ночь. Даст Бог — сменится новым словом.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14 

Бардовская песня. Избранное. Ссылки для скачивания и тексты

Пилатес реабилитация позвоночника и суставов anatomyclub.com.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com