ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Тим СКОРЕНКО


Об авторе. Контактная информация. Новые стихи

 

 

Ирина

 

1.

Ира сидит на ванне и смотрит в зеркало, смотрит в свои ослепительные глаза,

Плохо быть Маринками или Верками, быть собой хорошо, за окном — гроза.

Бьёт гроза, кромсает, сдвигает крышу ей, взгляд её затягивает в себя,

Ира в Передзеркалье, конечно, лишняя, если мужья и любовники лишь храпят.

Зеркало не отпускает, цепляет крючьями, нервы её — система капризных вант,

Сколько таких сидит девчонок измученных на самых краешках белых холодных ванн.

И вот она понимает, что всё, отбегала, тонет она в своих собственных голубых

Реках или озёрах, зрачках, эMPEGами движущихся по поверхности скорлупы,

Стеклянной отражающей, изукрашенной нитратами, ионами серебра,

И ей становится страшно, поскольку страшное в пустых зрачках она видит своё вчера.

Так взгляд её убивает, глотает заживо, хватает за нейронные стремена,

Она себя ощущает стеклянной чашею, полной передержанного вина.

Она бросает зеркало, разлетается оно искристыми иглами по углам,

Но Ира знает, какая она красавица, какие её глаза в глубине стекла.

И каждая стенка ванной — почти как зеркало, зеркальный пол и подобный же потолок,

Её отражение бьётся и, взгляд коверкая, врезается в её нежный высокий лоб.

И чтобы не видеть этого отражения, пока не утихла там, за окном, гроза

Она собирается и волевым решением осколком выцарапывает глаза.

 

2.

Ира лежит в кровати и воздух слушает, слушает паутину под потолком,

Кажется всё, что было, — всё было к лучшему, рядом с кроватью — тёплое молоко.

Чтобы подняться, нужно собраться с силами, поскольку Ира — по-прежнему человек:

Она вспоминает, какая была красивая, и кровь стекает слезинками из-под век.

И время перед ней предстаёт картинками из ранее прожитых, старых, счастливых дней,

И сердце где-то там, в оболочке, тикает, как ходики бесконечные на стене.

Чем дальше, тем больнее и симметричнее, ритмичнее стучит оно изнутри,

Стремится наружу вырваться и развинчивает, ломает рёбра его безупречный ритм.

Оно уже — как удар парового молота, всё тело сотрясается от него,

В уставшем теле оно абсолютно молодо и необъятно точно небесный свод.

Ирину оно захватывает, заглатывает, затягивает и вдавливает в себя,

И кожу она обшлёпывает заплатами, но рвутся те, и режутся, и кровят.

И губы её — ярко-красные, бело-пенные, раскрылись, ловят воздух из духоты,

Ей хочется переправить сердцебиение, заткнуть его сигналы, ходы, финты,

Заткнуть его красной тряпкой на веки вечные, остаться в обескровленной тишине,

Остаться в одиночестве этим вечером, избавиться от себя, от своих корней.

Тогда она разбивает стакан о столик и кромсает, расчерчивает себе грудь,

Ей больно, она кричит, конечно, от боли, но нет — ни отдышаться, ни отдохнуть,

Она рвёт кожу, ей холодно — не согреться, но выспаться — сейчас уже, впереди,

Она кладёт на простынь молчащее сердце, только что извлечённое из груди.

 

3.

Всё. На этом заканчивается сказка, на этом вот начинается тишина.

Будьте ласковы с ней, доктор, будьте ласковы. Следите, чтобы она не была одна.

Следите, доктор, чтобы она не плакала, прячьте, доктор, прячьте все зеркала,

И пусть всё будет бело, стерильно, лаково, как мир, которого Ира вот так ждала,

И пусть она будет уверена, ну, пожалуйста, в том, что в мире отныне всё хорошо,

Снова вернётся к наивным дитячим шалостям, память сотрётся в меленький порошок.

Но бойтесь того момента, когда внезапно так, разрушив все надежды, планы, мечты,

Ирину затянет внутрь собственным запахом. Запахом женщины, запахом красоты.

 

 

 

Памяти Геннадия Жукова

 

Я смотрю с высоты, из пустого холодного рая

На постылую Землю, прошедшую мимо меня,

И мне слышится, будто мелодию кто-то играет:

Это дети смиренно идут в направлении края,

В их волосиках тонких бубенчики тихо звенят.

 

Так слепец над обрывом усталую ногу заносит,

Так глухой попадает под едущий сзади трамвай,

Как идут эти дети, и льётся их многоголосье,

И за спинами их увядает от боли трава,

Не дождавшись того, кто придёт и, возможно, покосит.

 

Это время любви. Это время печали и плача.

В это самое время Харон расчехляет весло.

Господин Крысолов, это высшая Ваша удача,

Потому как не крысам Ваш лучший мотив предназначен,

Не для крыс переписан по-свежему Ваш крысослов.

 

Мы забыли слова, но мы помним, как Вы нам играли,

И мы шли вслед за Вами, мы шли, господин Крысолов.

Мы — всего лишь смиренные дети, искавшие кров

И готовые вечно идти в направлении края

Только ради того, чтобы

флейтой

не хлынула

кровь.

 

 

 

Палачи

 

Если мир неожиданно станет пустым и плоским, не двухмерным, а именно плоским, как поле льна, я спокойно скажу, мол, готов, господин Юровский, мол, стреляйте, прошу вас, до встречи, моя страна — потому что я знаю, что это слепое царство, это минное поле, татарская Бугульма, тоже против позёрства и рухнет во тьму не за сто, а за лет эдак десять, не больше, сойдя с ума. Я не буду показывать зубы, когда их нету, и не буду придерживать спину, как Гумилёв, потому что мой профиль и так уже — на монетах вытесняет смотрящих незнамо куда орлов, потому что сознание долга — сильнее долга, ну а я не умею бывать у других в долгу, так стреляйте, Юровский, вы слишком глядите долго, слишком долго вы целитесь — больше я не могу.

 

Это суть представления — выстрел, его основа и его же верхушка, его боевой конёк, не получится сразу — придётся стараться снова, я смирился — смиритесь и вы, это общий рок. Это общее дело расстрельного и убийцы, это братство стрелка и мишени, огня с водой, мне не нужно повязки — мне важно увидеть лица, и особенно ваше — с нечёсаной бородой, с навесными бровями, с холодным умелым взглядом, с аккуратной причёской, лицо моего врага, и помимо того мне уже ничего не надо, остальное (помимо убийцы) — одна пурга. Просто казнь — это тоже отчасти подвид искусства, нечто вроде поэтики методом буриме, нечто вроде кондитерской — быстро, легко и вкусно, нечто вроде отточенной арии из «Кармэн».

 

Так спросите меня — Гумилёв ушёл в двадцать первом, так причём тут Юровский, перфоманс-то тут при чём? Я отвечу вам скомкано, даже немного нервно, что все жертвы едины друг с другом — и с палачом. Что палач палачу ближе сына и даже брата, что Сансона свободно возможно считать отцом тем солдатам, которые целились в грудь Мюрата, опасаясь случайно испортить его лицо. Метод тоже неважен — по свежему, по старинке, время тоже не важно — что в мае, что в январе; император Тиберий умрёт на Собачьем рынке, а какой-нибудь нищий — в Париже на пляс де Грев. Так что стоит стрелять — не подменивать петлю розгой, не держаться за нары, как будто от них есть прок, а достать пистолет (пистолет, господин Юровский!), и смириться. Смиритесь и вы — это общий рок.

 

Но закончить пустым рассуждением — это плохо. Не хватает морали — и чёрт с ней, о чём печаль? Если жертву свободно умеет создать эпоха, значит, эта эпоха умеет — и палача. Что тянуть за канат, что на нём же висеть на рее: хэппи-энды случаются только в дрянном кино. Выбирай себе сторону, друг мой, решай быстрее. Выбирай, кем ты будешь. А третьего — не дано.

 

 

 

Своевременность

 

Мой Гумилёв не дожил до ГУЛАГа,

До урок, марширующих, что рать,

До мест, где заключённый, как собака,

Свой жалкий пай пытается урвать,

До голода, до заковских вагонов,

До рельсов, уходящих в никуда,

До низостных шаблонных эпигонов

Его литературного труда,

До Ани, утопающей в блокаде,

До Лены, умирающей в нигде,

До типовых хрущёвок в Ленинграде,

До седины в обвислой бороде,

До строящих амурскую дорогу

В бескрайних рамках нового пути.

Мой Гумилёв не дожил. Слава Богу.

Какое счастье — вовремя уйти.

 

А я смотрю на мир, и мне противны

Политкорректность, ложь, кирпичность лбов,

Поп-звёзды, графоманы и кретины,

Синдром освободившихся рабов,

Излишняя — до глупости — свобода,

Ударившая, как электрошок.

Иосиф Бродский умер. Слава Богу.

Пожалуй, тоже вовремя ушёл.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14 

Бардовская песня. Избранное. Ссылки для скачивания и тексты

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com