ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир СИРОТЕНКО (ВЕРБИЦКИЙ)


УЧЕНИК ГЕНИЕВ, УЧИТЕЛЬ ГЕНИЕВ

к 200-летию АПОЛЛОНА МОКРИЦКОГО

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11

Аполлон вернулся в Петербург 1 декабря и первым же делом навестил землячку Софию Александровну Галаган, от которой пошёл к Венецианову. На следующий же день он явился к Григоровичу, чтобы показать ему и Варнеку свои работы, сделанные за это время. Работы понравились, о чём Аполлон сразу отрапортовал Венецианову, у которого проводил тогда все вечера. Венецианов рассказал ему о картине БРЮЛЛОВА «Гибель Помпеи», выставленной в Эрмитаже. На следующее утро Аполлон помчался в Эрмитаж восхищаться картиной Мастера,

 

С тех пор Мокрицкий изучал произведения Брюллова и восхищался ими. В своем «Дневнике» он пишет — «Ходил смотреть Брюллова. «Итальянское утро» и «Полдень» — гениальные творения Брюллова. Чудные произведения, какая прелесть! Сколько натуры, и какой натуры! Видно, что эта красота созрела под небом Италии, в стране любимой солнцем. Есть там и другие прекрасные работки»...

 

В начале 1835 Александр привёз брата Петра. Григорович связался с начальником штаба Великого Князя по управлению военных заведений Яковом Ивановичем Ростовцевым, и тот определил Петра на обучение в Дворянский полк, которым управлял знаменитый полковник Плещеев. Дальше жизнь понеслась по привычной колее — занятия в Академии, портретирование богачей, вечера у Венецианова и Нежинских друзей, у Плетнёва, который познакомил его с Пушкиным и гениальным певцом крестьянской России Алексеем КОЛЬЦОВЫМ. Летом, правда, свалился в лихорадке и из-за неё не поехал на вакации домой в Украину. Вместо этого давал уроки рисования детям Галагана. Из-за безденежья часто приходится менять квартиры. Он записывает 26 сентября в дневнике:

 

«Можно ли быть спокойным, когда для глупейшего дела — искания квартиры — должен был терять неделю времени, тогда как галерея и начатый портрет ждут меня не дождутся. О как мне жаль, что я не могу ещё о сю пору предаться с полным влечением моему искусству, что для дневного пропитания должен терять драгоценное время и в мои уже лета, в 25 лет, когда уж и другие были самобытными художниками. Нужда, нужда...»

 

Вообще-то странно читать такие рассуждения о нужде. Ведь во все времена студенты жили или в общежитии (пансионате) или снимали квартиру по несколько человек в комнате. Мокрицкий же один снимает квартиру и ещё ноет о нужде. Правда, в ноябре 1835 он опомнился и записывает:

 

«7 Ноября. Был в классе, из класса зазвал к себе доброго человека — СОШЕНКО. Малый, кажется, добрый, с дарованием и с прекрасными чувствами, ещё не тронутыми скоблем света. Я приглашаю его жить с собою. Он пришёлся мне по душе и с первого раза, когда увидел его в Эрмитаже, он понравился мне»...

 

По совету Григоровича он представил на рассмотрение Совета Академии несколько портретов вельмож, в том числе портрет Пузино, после чего было принято решение о принятии Аполлона Мокрицкого в Академию Художеств (до этого он был сторонним учеником) в класс академика Воробьёва (см.рис.). Григорович ходатайствует в «Обществе поощрения художников» 100 рублей помощи для Аполлона, а выделяют 150. Так что на некоторое время Мокрицкий перестаёт думать о нужде, тем более, что с ним теперь живёт Иван СОШЕНКО, делящий расходы пополам. По приглашению Сошенко к ним в гости пришёл подмастерье Ширяева, их земляк Тарас ШЕВЧЕНКО. Так Мокрицкий познакомился с будущим Кобзарём. Правда, Шевченко еще с 1834 по рекомендации приятеля Николая Гоголя — Василия Ивановича Григоровича посещал рисовальные классы при этом Обществе поощрения художников, где тогда руководил занятиями Варнек, а 4.10.1835 Комитет Общества даже рассматривал его рисунки и нашёл их «заслуживающими похвалы», так что они знали друг друга в лицо и до этого, но близко познакомились только сейчас. Вскоре Аполлон, на очередной вечере встречи нежинцев у Гребинки, жившего в этом же доме, представил им Тараса Шевченко. Аполлон просто хотел походить на Венецианова, выводившего в люди талантливых крепостных. На том вечере присутствовал и Нестор Кукольник, который всегда и везде привык быть Первым. Аполлон опасался, что ему достанется от задаваки Нестора за то, что притащил на встречу крепостного. На удивление, Нестор не только не оскорбился, но с распростёртыми объятиями бросился к Тарасу и заявил, что они друзья ещё с Виленских времен. С этого времени Тарас стал завсегдатаем встреч у Гребинки и Кукольника и бывал там чаще, чем у Мокрицкого с Сошенко...

Аполлон же обижается на Брюллова, что тот отдаёт предпочтение другим. Он пишет в дневнике:

 

«Вот опять Брюллов хвалил Моллера. Да, конечно, это богатый человек, не простой человек, не то, что мы, бедные люди».

 

Да, сын Морского Министра Отто Фридрих Моллер был намного богаче Аполлона, но он к тому же был и намного талантливее.

 

На очередной художественный экзамен в Академии Аполлон представил свой портрет Пузино (см.рис.), за который и получил 2-ю серебряную медаль. Вот только от Воробьёва он не в восторге и если о Венецианове всю жизнь выражался восторженно, то о Воробьёве упоминает без всякого пиетета:

 

«4 декабря. Вечером был в классе, рассердился на Воробьёва, который сплеча перемарал мой рисунок Петра так, что моего и не видно. Глупая метода, пора взяться за ум и не перечёркивать сызнова рисунок ученика, а просто указать ему на погрешности в рисунке, которые он по внимательному рассмотрении и изучении анатомии антика сам исправит с большею для себя пользою...»

 

Он уже настолько считает себя знающим, что не только своего преподавателя Воробьёва критикует. У Венецианова он сдружился с портретистом Алексеем Тырановым. Это тот Тыранов, о котором сам Белинский писал — если вы посмотрите в зеркале, то увидите там только себя. Если же вас нарисуют Брюллов или Тыранов, то увидите там то, что не заметило зеркало. Тыранов был талантливее Аполлона, ведь он получил в Академии две золотые медали, а Аполлон всего одну малую. Так вот, Аполлон записывает в дневнике от 28.02.1836:

 

«...После класса с Кашириным ушёл к Тыранову. Он пишет портрет Плетнева. И вот из любопытства видеть так много хвалимый портрет, я отправился к нему. И, действительно, много хорошего в нём, но я не вполне доволен им. Во-первых это не Плетнёв, во-вторых — широк, плотен и чересчур мягок, пухляв. Мы много говорили, да мало пользы извлекли, сколько вижу. Самолюбие и самонадеянность не дают им ходу, они отвергают, что должны учиться, и что древние картины могут руководить. На них можно смотреть от скуки, говорят они. Жалкие люди!»

 

А ведь именно этот портрет Плетнёва (см.рис.) вошёл во все энциклопедии, как самый достоверный. Да и маниакальное увлечение Аполлона картинами древних художников приведёт его к конфликту ещё с одним соучеником по Школе Венецианова — Сергеем Зарянко, что аукнется ему в далёком будущем, когда они оба будут преподавать в Московской художественном училище живописи и ваяния...

 

В декабре 1835 в Россию вернулся из Италии Брюллов. Его «Гибель Помпеи», написанная в новой манере, захватила элиту России — Пушкина, Гоголя. В Петербург он приехал в мае 1836. 27 мая Мокрицкий записывает: «...вчера я был у Бенедиктова. Полюбил я сердцем этого человека, с прекрасным сердцем и возвышенною душою. Молодой человек Ершов и Григорьев были у него, но недолго. Сегодня я имел удовольствие видеть великого Брюллова, жаль, что мельком. Впрочем, хорошего понемногу, особливо в первый раз»...

 

Художественная Академия устроила Брюллову 11 июня грандиозную встречу с празднеством. На трёх страницах дневника описывает Аполлон эту восторженную встречу. Академия выделила Карлу Брюллову для жилья бывшую квартиру недавно умершего ректора Академии Мартоса...

 

Любимый учитель Аполлона, Венецианов, быстро подружился с Карлом Брюлловым. В сухой и холодной Академии их, таких непохожих на всех и друг на друга, притягивало, как магнитом! Познакомил Васнецов с Карлом и своих любимых учеников — Георгия Михайлова, Аполлона Мокрицкого и Ивана Сошенко.

 

А затем с Венециановым случилась беда. Поздней осенью 1836 он тяжело заболел. Венецианов пишет об этом:

 

«В 57 лет у человека, который жил не для того, чтобы есть, а ел для того, чтобы жить, желудок внутреннего существования спотыкается. Вот, мой почтеннейший, 24 декабря, сиречь в сочельник, я и споткнулся, мне и руду пускали, от роду первый раз, и снадобья в рот влили. Дня через два-три я глядь — ан рыло на стороне, однако и теперь косит, да не так. Отняли у меня: кофе, водку, вино, крепкой и горячий чай, сигары, а дали суп из телятины, что со снегу, да воду с кремотартаром... Мне велено жить на улице, и я, невзирая на вьюгу и мороз, брожу — да как же, раз по пяти и по шести в день... (устал)».

 

Он с радостью воспринял весть о том, что Карл Брюллов назначен профессором 2 степени по классу живописи исторической и портретной. И сам Мокрицкий, и Венецианов просили Григоровича определить Аполлона в класс Брюллова. И наконец 9 ноября Советом Академии Определено: академистов и вольноприходящих учеников распределить по художественных классам к следующим гг.профессорам, а именно: по Классу живописи исторической и портретной к г.профессору 2-й степени Брюллову: 1) Агина, 2) Мокрицкого, 3) Демидова, 4 )Авнатамова.

Мокрицкий восторженно пишет:

«С этого дня начался новый период моей жизни. Спустя несколько дней Брюллов перешёл в приготовленную для него квартиру в Академии; скоро мастерская его наполнилась мольбертами, холстами, и он начал работать. В два-три месяца в его мастерской явились портреты: г-жи Семёновой, г.Н.Кукольника, доктора Орлова, прелестная головка девицы Бутягиной, портрет Шепелева — это были первые его работы, из которых однако ж, окончены только два портрета: гг. Кукольника и Шепелева.

В декабре того же года он приступил к сочинению картины «Взятие божией матери на небо» (см.рис.) , назначенной для Казанского собора в Санкт-Петербурге. Все эти произведения создавались на моих глазах; я был при нём неотлучно, когда он работал, — этого он хотел сам, говоря, что для механизма необходима большая наглядность и что в самом этом деле лучшая наука для ученика следить за кистью своего учителя...

Он работал весело, беззаботно. Строг он был очень и нетерпелив. Однажды задал он мне сделать рисунок со своей картины у себя в мастерской, сам же ушёл в спальню. В тишине со спокойным духом рисовал я; между тем ошибки то ползком, то бочком врывались незаметно в пространство, обведенное контуром, прятались от моего неопытного взгляда или смело выходили на середину. Я этого и не замечал; наконец, предшествуемый облаком дыма от сигары, вошёл Брюллов. «Здравствуйте. Милостивый государь. Ну что у вас?...Ух какие гадости! Батюшки! Послушайте. Я попробую сечь вас! Дайте карандаш; это вот куда идёт — разве вы не видите, что это повисло? Здесь нужно облегчить... а это что? С оригиналов вам рисовать, а не с натуры. Эх напорол, чёрт возьми! Да с вами и сам разучишься рисовать. Замучат, право! Нет я не способен учить, не могу, это меня бесит!». Таким речитативом сопровождал он каждую черту свою, и рисунок мой становился лучше и лучше.

Любил он беседовать с учеником перед своею работою, объясняя как эстетическую, так и техническую стороны живописи. И веришь, бывало, свято его словам: они были согласны с его мастерской кистью, а кисть его или покорялась воображению, или натуре, смотря по тому, чего требовали сюжет и обстоятельства. Не об одном искусстве любил он беседовать, его любознательность простиралась и на другие предметы: он любил говорить обо всём и, если чего не мог объяснить научным образом, то излагал свои взгляды остроумным, ему только свойственным способом, обогащая изложение своё оригинальными и меткими сравнениями. В нашей маленькой библиотеке на столе нагромождено было всё: и история древнего и новейшего времени, и путешествия, и романы, и естественная история, и физика, даже электрическая машина стояла в мастерской. Часто во время отдыха, заставлял он меня вертеть её и, извлекая искры из кондуктора, говорил: «вот смотрите, это блики на предметах, и, право, когда я наношу их светлой краской, мне кажется — они трещат и сверкают, потому что они-то и оживляют отделанное, но без них ещё вялое и безжизненное место».» (воспоминания о Брюллове. Стр. 152-153)

 

Мокрицкий стал не просто одним из любимых учеников Брюллова, он живет с ним рядом, навещает его и ранним утром, и поздним вечером, сопровождает на прогулках, при визитах к друзьям, постоянно и заинтересованно наблюдает за работой художника.

Разделяя восторги современников, а Брюлловым тогда восхищались не только в России, но и в Европе, Мокрицкий обожествлял своего кумира. Это преклонение осталось у Мокрицкого на всю жизнь: «Время пребывания моего у Брюллова было счастливейшим в моей жизни... Каждый новый день я встречал с восторгом... входил в его мастерскую, как в святилище», — писал он в «Воспоминаниях о Брюллове».

 

Несмотря на то, что Венецианов и Брюллов были лучшими друзьями, многие ученики Брюллова враждовали с учениками школы Венецианова. Исключением был Мокрицкий, боготворивший и своего бывшего учителя. Аполлон оставил о нём воспоминания, дошедшие до нашего времени. Правда, написал их уже через 10 лет после смерти бывшего учителя, когда сам стал преподавателем-эпигоном Брюллова, а не Венецианова, в Московском Художественном училище. Но лучше я приведу воспоминания Мокрицкого:

 

«В числе замечательных деятелей на поприще русского искусства занимает видное место академик Алексей Гаврилович Венецианов. Было время, когда имя его и труды в живописи очень интересовали образованную петербургскую публику и достойно были награждаемы. Всякое открытие в науке и искусстве — заслуга, достойная уважения. Часто, пользуясь плодами открытия, мы не всегда знаем, кто первый виновник нашего удовольствия или пользы, и без вины делаемся виновными в неблагодарности. Итак, чтоб хоть одной виной было меньше, постараюсь указать на заслуги почтенного академика Венецианова и хотя вкратце определить его деятельность.

Один род живописи, доставляющий нам столько удовольствия, давно знакомый в чужих землях и доведенный там до известного совершенства, сделался наконец и у нас до того легким и подручным, что ученик, начинающий писать красками, знакомый, разумеется, с рисунком, при небольшом пособии наставника может сделать весьма приятную картинку, открывающую ему глаза для дальнейших успехов в живописи. Говорю: «открывающую ему глаза», а это весьма важное обстоятельство, потому что зрячие глаза для живописца — необходимое условие, и, если б даровитый юноша во все время своего учения мог сохранить эту зрячесть, много бы у нас было прекрасных, оригинальных, друг на друга непохожих художников; но, к сожалению, это бывает весьма редко; большею частью глаза даровитого юноши портятся, и он если не совсем ослепнет, то по крайней мере зрение его искажается до того, что он принимает один предмет за другой. Отчего же портится зрение ученика: от сильного ли света в классе, или от яркости красок? — Нет, отвечать на этот вопрос мы можем, только определив достоинства Венецианова.

Алексей Гаврилович Венецианов начал учиться живописи уж в зрелых летах; учителем его был гениальный Боровиковский, обладавший секретами мазков, утерянными ныне. Первые опыты Венецианова в рисовании были карикатуры во время Отечественной войны. С большим искусством рисовал он также и пастельными карандашами, бывшими тогда в большой моде; рисовал портреты с натуры и сделал весьма много хороших копий с оригинальных картин. Но скоро, увидев всю ограниченность этого способа рисованья, он оставил его и занялся масляными красками. Большого труда стоило ему усвоить себе этот новый способ после пастельных карандашей, тем более, что дарованию его предстояло обширное поле для разработки. По своему образованию и по врожденному чувству ко всему изящному он не мог остановиться на одном роде живописи; ему хотелось изображать человека с окружающей его природой, живой и тесно с ним связанной, а потому он изучал и человека, и пейзаж, и животных, и цветы. Он писал отдельные портреты и сцены из быта крестьян; и, право, ни до него, ни после него никто так не передавал их добродушия и не выразил так типически их оригинального русского склада и пригонки костюма, простоты их движений и бесхитростных поз, выражающих если не совсем щеголеватую ловкость движений, то тем не менее лишенную той угловатости, которая заметна у простолюдина западных народов. Сперва выбор сюжетов в таких изображениях был незатейлив: или «Акулька с подойником», или «Тереха с топором за поясом» или «с пилой на плече»; «Баба с лукошком грибов», уснувшая под деревом, сцена у колодца и тому подобное; все это предметы незатейливые, но они не легче, например, араба, живописно сидящего с трубкой под навесом или в тени платана, итальянского разбойника, высматривающего из-за скалы свою добычу, сцены из быта неаполитанских рыбаков и пр. Для жанристов всех наций легче изобразить своих мужиков, нежели жанристу русскому. Вы спросите: почему? Более обрисовывающий формы костюм, развитые движения и более определенный национальный характер западных народов помогают художнику изобразить быт родных ему простолюдинов, тогда как индивидуальный характер нашего мужика, при малоразвитой его натуре, представляет художнику больше трудностей, ибо народный тип характера высказывается более в массе, нежели в частности. Простой, незатейливый костюм русского мужика, как зимний, так и летний, представляет для жанриста также гораздо более трудностей, нежели костюм других народов. В летнем: рубаха, плотно прильнувшая к плечам и к груди, представляет трудность для рисовальщика, обозначая скрытую под нею наготу, причем чрезвычайно легко впасть в сухость или в излишнюю мешковатость форм; далее, складки рубахи ниже пояска так просты и однообразны, что при рисовании их может повториться та же история, что на груди и на спине; с одной стороны, трудно распорядиться ими, не оскорбляя скромности искусства, а с другой, та же невыгода, даже еще резче. Русская крестьянская шляпа так неживописна и так неизящна, что если мужик когда-нибудь сам поймет это, то зашвырнет ее куда попало. Летняя обувь крестьянина безобразит ногу, совершенно скрывая у него малейший признак человеческой ноги, потому что она обута в лапоть, а обвивка голени нередко скрывает икру, утолщая ногу у нижней берцовой мышцы. Тут и сам г. Бурмейстер не узнает, чья это нога: слона, бегемота или крокодила. Зимний костюм русского мужика еще менее изящен: толстый армяк, надетый на тулуп, на голове рогастая шапка или треух, на ногах валенцы или коты... Пропало изящество рисунка, пропали следы человеческих форм; вся фигура похожа на мамонта.

................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11

«Забытые имена». Сборник повестей и рассказов:
Сказ о Великом Русине. Нестор КукольникПервоцвет украинской поэзии. Виктор ЗабилаЧародей черных очей. Евгений ГребинкаЗабытый Тарас ШевченкоЗабытые авторы «Ще не вмерлы Украины...» — «Ученик гениев, учитель гениев». К 200-летию Аполлона Мокрицкого

Об авторе. Содержание раздела

Смотрите подробности Блог Питерского у нас.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com