ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир СИРОТЕНКО (ВЕРБИЦКИЙ)


УЧЕНИК ГЕНИЕВ, УЧИТЕЛЬ ГЕНИЕВ

к 200-летию АПОЛЛОНА МОКРИЦКОГО

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11

.............................................................................

19 апреля 1847 г. папа Пий IX объявил о намерении учредить Консультативный совет из мирян, создал Гражданскую гвардию и Совет кабинета министров. Но чем больше уступок делал папа, тем настойчивее были требования новых преобразований. Фактически власть в Риме захватило тайное общество «Чирчоло Романо» под предводительством Чичеруаккьо. Революционеры требовали введения конституционной формы правления, полностью светского правительства и войны с ненавистной Австрией. Бунт 8 февраля 1848 г. вынудил Пия пообещать светское правительство, а 14 февраля была обещана конституция, но войны против католической Австрии папа, как Отец всех католиков, допустить не мог. Однако восстания все равно следовали одно за другим. Папа был объявлен предателем, а либерал премьер-министр Росси убит ударом со спины ножом в шею. Пий был вынужден запереться в Квиринале. 24 ноября он бежал в Гаэту, где к нему присоединилось большинство кардиналов. Рим оказался в руках революционеров, 9 февраля 1849 г. провозгласивших Республику.

 

И Мокрицкий, и люди Нессельроде регулярно сообщали в Россию о происходящем в Италии. Как только Рим оказался в руках революционеров, Николай I приказал всем русским художникам-стажёрам немедленно возвращаться в Россию. Как и раньше, возвращался Мокрицкий через Вену и Варшаву. С остановками для портретирования придворных и всезнающих купцов. Приехав в Петербург, поделился с Василием Ивановичем своими подозрениями о едином всеевропейском заговоре революционеров и о спланированном развале Австрийской империи. Василий Иванович общался и с другими художниками и писателями, отозванными из Европы, и полностью разделял мнение Мокрицкого. Разделяли его и Нессельроде и Бенкендорф. Николай I принял решение, в случае восстания на территории Австрийской империи помочь Францу Иосифу подавить его.

 

В мемуарах «Мысли и воспоминания» кн. О. Бисмарк пишет:

 

«В истории европейских государств едва ли найдется еще пример, чтобы монарх великой державы оказал соседнему государству услугу, подобную той, которую оказал Австрии Император Николай. Видя опасное положение, в каком она находилась в 1849 году, он пришел ей на помощь с 150.000-м войском, усмирил Венгрию, восстановил в ней королевскую власть и отозвал свое войско, не потребовав за это от Австрии никаких уступок, никакого вознаграждения, не затронув даже спорного Восточного или Польского вопроса. Подобная же бескорыстная, дружеская услуга была оказана Николаем и Пруссии во внешней политике во время Ольмюцкой конференции. Если бы даже эта услуга была вызвана не одним дружеским расположением, но и соображениями политического характера, все же она превосходила все то, что один монарх сделает когда-либо для другого, и может быть объяснена только властным и в высокой степени рыцарским характером самодержавного монарха. Император Николай смотрел в то время на Императора Франца-Иосифа как на своего преемника в роли руководителя консервативным Тройственным союзом, который был призван, по его мнению, бороться с революцией во всех ее проявлениях. В Венгрии и в Ольмюце Император Николай действовал в убеждении, что он, как представитель монархического принципа, предназначен судьбою объявить борьбу революции, которая надвигалась с Запада. Он был идеалист и остался верным самому себе во все пережитые им исторические моменты».

 

Увы, эта помощь аукнется со временем Крымской войной.

 

«Когда летом 1849 г. русские войска подавили венгерское восстание, то Николай I предстал перед Европой в ореоле такого мрачного, но огромного могущества, что с тех пор тревожные опасения уже не покидали не только либеральную, но отчасти и умеренно-консервативную буржуазию в германских государствах, во Франции и Англии. Будущее «русского нашествия» представлялось напуганному воображению как нечто в виде нового переселения народов, с пожарами, «гибелью старой цивилизации», с уничтожением всего под копытами казацких лошадей» (Тарле. Крымская война Том 1).

 

Но как бы там ни было, Аполлон Мокрицкий навсегда вернулся в Россию. Он пока снял квартиру в Петербурге и зарабатывал на жизнь портретированием и копированием картин Карла Брюллова, пользовавшихся огромным спросом после недавнего выезда Брюллова навсегда из России. В сентябре 1849 за портрет первосвященного Никанора, митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского он получил звание академика. Он пробует повторить Брюллова и рисует портрет Струговщикова.

 

        

 

Увы, если на портрете кисти Брюллова во взгляде Струговщикова читалась нарождающаяся идея стиха, то у Мокрицкого в его взгляде ничего, кроме грустного вопроса, не читалось. Что поделать, за 10 лет Струговщиков из поэта-романтика превратился в известного переводчика, журналиста-публициста, а вот романтика из его души полностью выветрилась. Да и самого Аполлона романтика независимой жизни художника уже не привлекала. В его художественной Академии уже не было Брюллова и Егорова. Преподавали иностранцы, преимущественно немцы. А ему хотелось, чтобы в Академии можно было воскликнуть: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» Он хотел преподавать здесь, как преподавали когда-то Брюллов и Васнецов. К тому же он чувствовал, что может преподавать лучше, чем эти немцы, да и многие другие преподаватели Академии.

Он опять обратился к Василию Ивановичу. Увы, штат Академии не только был полностью укомплектован, но в резерве ждало десяток академиков.

И тут Аполлону повезло. В начале 1851 Николай I из-за пустяка, уволил главного живописца, основателя Училища живописи и ваяния Московского художественного общества Василия Степановича Добровольского. Царь никогда не отменял своих решений, даже если убеждался в их ошибочности. Поэтому Григорович с чистым сердцем подал на место главного живописца кандидатуру Мокрицкого. Царь утвердил предложение, хотя и указал, что Мокрицкий, не имеющий звания профессора, не может быть главным живописцем, как Добровольский.

 

«Обязанность моя, — докладывал Мокрицкий Совету Московского художественного общества в 1856, — состояла в преподавании живописи в этюдном классе и рисования в натурном».

Вот только забыл добавить, что живопись он читал не сам, а на пару со старым приятелем СКОТТИ. Месяц читает Скотти, месяц — он.

 

 

Скотти в 1839 вместе с семейством гр. Кутайсовых отправился в Италию, где пробыл до 1844, занимаясь преимущественно изображением сцен местного быта, народных типов и видов природы. Частенько Аполлон присоединялся к нему, и они рисовали вместе. По возвращении в Санкт-Петербург Скотти ездил на короткий срок в Константинополь для устройства из образов собственной работы иконостаса в церкви тамошнего русского посольства. В 1845 г. был возведен в звание академика как художник, заслуживший известность своими работами. Собственно говоря, его картину «Минин и Пожарский» каждый из нас помнит по учебнику истории.

С 1849 служил Скотти преподавателем живописи и инспектором классов в московском училище живописи, ваяния и зодчества. Преподавал он так, как ему самому преподавал когда-то самый знаменитый калмык России — Алексей Егорович Егоров.

 

Ваяние и архитектуру преподавал компанейский Миша РАМАЗАНОВ, душа всех итальянских вечеринок «за рюмкой чая», с которым Мокрицкий частенько ходил по тавернам, выполняя рекомендации Василия Ивановича. К сожалению, когда в 1846 Аполлон уехал из Италии на Родину для обмена паспорта, через пару месяцев из Италии отправился и Рамазанов. Летом он из-за одного товарища по пьянке набил морду Л. И. Килю, заменившему к тому времени куратора художников П. И. Кривцова. Естественно, после такого кричащего нарушения субординации ему нельзя было остаться среди колонистов, и Михаил был вызван в Россию, куда и вернулся 1 октября 1846 г. Между тем, в Московском Училище Живописи решено было открыть класс ваяния, и жившему тогда в Петербурге члену Совета Московского Художественного Общества, при котором состояло училище, И. Г. Сенявину, поручили пригласить на должность преподавателя входившего тогда в славу Н. Г. Пименова; но так как последний в это время, по Высочайшему повелению, был оставлен в Италии на неопределенный срок — по возвращении же в отечество его уже ожидало место преподавателя в Академии, — а Pамазанов как раз к этому времени приехал, то И. Г. Сенявин и пригласил его.

Правда, Рамазанов так и не внес в преподавание ваяния ничего оригинального, придерживаясь принципов своих бывших профессоров, Б. И. Орловского и С. И. Гальберга, заботясь о строго классическом направлении скульптуры, — но в это он вложил всю свою душу, и из среды его учеников вышли такие скульпторы, как М. А. Чижов, С. И. Иванов, В. С. Бровский и многие другие известные в своё время скульпторы. Имея дело с небогатыми учениками, Рамазанов всегда приходил к ним на помощь: кому предлагал жильё в своей и небольшой квартире, кого ссужал деньгами или выхлопатывал субсидию от Общества, кому добивался освобождения от крепостной зависимости, для кого покупал рекрутскую квитанцию; не оставлял без помощи и бедных товарищей или семьи умерших художников, делясь и с ними всем, что имел. Не ограничиваясь преподавательскою деятельностью в училище, Рамазанов заботился и о художественном развитии Общества. Состоя сотрудником в «Русском Вестнике», а также в «Москвитянине» и, в течение пяти лет, в «Московских Ведомостях», он постоянно знакомил их читателей с молодыми талантами, лучшими произведениями искусства и со всем, что заслуживало внимания в этой области. Его «Художественная Летопись» была для того времени явлением выдающимся, так как он первый заговорил с публикой о художественных вопросах во всеоружии знания, соединенного с литературным талантом.

Мокрицкий переселился в Москву. Как преподаватель, получил уютную квартирку в училище. А через два года он привёл туда и жену, дальнюю родственницу Башилова.

Казалось, наконец в его жизни началась светлая полоса. Жизнь в древней столице, молодая и красивая жена, работа, о которой мечтал всю жизнь, любимые ученики, которые когда-то обещают превзойти его и его учителей. Ведь это были ШИШКИН, МАКОВСКИЙ, ПЕРОВ и ПРЯНИШНИКОВ. Он любил учеников, и те отвечали ему взаимностью.

 

Василий Перов пишет о Мокрицком в своем рассказе «Наши учителя»:

«Ученики очень любили его слушать. Их увлекали его рассказы о великих мастерах, о живописных местностях и очаровательных картинах. И если бы Мокрицкий не был обольщен собою как хорошим, даже выдающимся художником; если бы он не предлагал каждому своей помощи и совета, даже тому, кто его об этом не просил, а также и тем, которые от них уже по несколько раз отказывались; если бы он не навязывал также копировать своих плохих произведений, чуть не насильно всовывая их в руки оторопелых учеников, то его наверно бы очень любила молодежь и он несомненно мог бы сделать много хорошего и принести много пользы своими живыми и воодушевленными рассказами. О преподавании живописи Мокрицкий имел самые смутные представления: он уверял, что натура — дура! Надо изучать великих мастеров. Изучая их высокие творения, только и возможно прийти к чему-нибудь разумному, сознательному и изящному, ученик, прежде чем пользоваться натурой, должен изучить рисунок и живопись по образцам великих мастеров... Пожалуйте вот ко мне, я вам покажу и дам рисуночки из “Страшного суда” Микеланджело. Вы их почертите побольше, и я ручаюсь, что это будет для вас самое полезное... Скопируйте также что-нибудь. Я вам помогу и в этом случае, у меня есть много прекрасных образцов, и, поработавши с них, вы сами увидите, как подвинетесь...»

 

С 1860 главным инспектором училища стал Михаил БАШИЛОВ, брат гимназического приятеля Мокрицкого Якова де БАЛЬМЕНА. Когда в 1833 Аполлон из-за безденежья был вынужден на время вернуться на Родину, он давал уроки рисования детям сенатора Башилова. Старшим среди тех детей и был Миша Башилов. Тогда они стали друзьями. О том, что Аполлон научил чему-то Михаила, свидетельствует «Кобзарь» Тараса Шевченко, который Михаил Башилов с братом Яковом де Бальменом выполнили латиницею и иллюстрировали. Теперь старая дружба возобновилась.

 

Но о Башилове в Московской школе живописи я лучше зацитирую Любовь Кольцову:

«В 1860-м году он получает должность инспектора Училища живописи и ваяния, которому посвящает десять лет жизни (вплоть до самой смерти). Этот пост занимали, как правило, художники, имевшие не только авторитет среди московской общественности, но и определенные идейные принципы. С самого начала он активно включился в борьбу преподавателей за самостоятельность училища и разработку нового устава. Благодаря настойчивости Башилова, юриста по образованию, который готовил необходимые документы и вел переговоры с Советом Московского художественного общества, училище получило некоторые послабления, а прежде всего — право самостоятельно присуждать большие и малые серебряные медали.

Очень много Башилов сделал для того, чтобы «повысить общекультурный уровень учащихся и превратить Училище в подлинный очаг культуры», каковым оно и стало в 1860-е годы. Михаил Сергеевич уверенно продолжил дело, начатое в училище еще в конце 1850-х годов, по внедрению курса общеобразовательных предметов, затем приложил немало усилий, чтобы «приохотить учеников к научным занятиям», поскольку большинство из них, особенно старшего, натурного класса, не посещали научные классы. Кроме того, именно Башилов стал инициатором создания в Училище “двух отделений: одного приготовительного (4-х летнего) и другого специально художественного (2-х летнего)”. Подобные радикальные меры требовали изменения устава, с чем Совет не мог согласиться. Только в 1890-х годах эта идея Михаила Сергеевича воплотилась в жизнь».

 

Нужно добавить, что по инициативе Башилова при ксилографском деле К. Рихау были организованы граверные мастерские, обслуживавшие иллюстрированные издания и способствовавшие тем самым росту искусства иллюстрации, ведь сам Башилов был известен прежде всего как прекрасный иллюстратор Пушкина и Гоголя.

 

Но не райскою была жизнь Аполлона в училище. Почти с самых первых дней преподавания, у него начались споры со Скотти. Для Мокрицкого был идеалом Карл Брюллов. Он всегда рассказывал ученикам, как он принес Брюллову свой классный рисунок и как Брюллов его «внимательно просмотрел и сделал замечания; потом взял карандаш, нарисовал кисточку, выправил следки, просмотрел внимательно контур и, указывая на красоту линий, сказал: “Видите ли, как нужно смотреть на натуру; как бы ни был волнист контур, рисуйте его так, чтобы едва заметно было уклонение от общей линии... смотрите почаще на антики: в них всегда выдержано спокойствие, гармония общей линии, оттого они важны и величественны”»

Это был кодекс не только великого Брюллова, но и всех тогдашних художников, не исключая и Скотти. Но Скотти учился у учителя Брюллова Егорова и поэтому был всегда в разладе с Мокрицким. Если Мокрицкий учил, что «натура — дура», главное — содержание, то Скотти на следующий месяц говорил ученикам: «Надо изучать натуру! Это — лучший учитель», хотя сам всю свою жизнь проработал без всякого изучения натуры, довольствуясь тем готовым кодексом условных принципов и понятий, который был в ходу у Егорова. Но это только вносило оживление в их отношения. Они всё равно оставались друзьями и, собираясь друг у друга, вспоминали Италию, вечера в тавернах, встречи с Гоголем и Ивановым, свои лучшие дни в Академии и своих учителей — Мокрицкий вспоминал Карла Брюллова и Алексея Венецианова, а Скотти своего — Алексея Егоровича Егорова, «русского Рафаэля» у которого учился сам Карл Брюллов!

 

Недолгой была та светлая дружба. В 1856 Скотти переехал в Италию. На его место был приглашён старший профессор Сергей Константинович ЗАРЯНКО.

Зарянко, как и Мокрицкий, был любимчиком Венецианова. Затем поступил в Академию Художеств в класс Воробьёва, но всё равно учителем у него оставался Алексей Гаврилович.

После завершения обучения. Зарянко ненадолго переезжает в Москву, где служит учителем рисования в Александровском сиротском институте и в Московском дворцовом архитектурном училище. Он, как и все выпускники-медалисты Академии мечтал об Италии, но увы, за его спиной не было такой фигуры, как Василий Иванович Григорович...

 

Осенью 1846 г. Зарянко переводят в Петербург. Здесь он преподает рисование в кадетском корпусе, где преподавал и Евгений Гребинка. В Петербурге художник прожил десять лет и написал свои лучшие портреты: знаменитого оперного певца О. А. Петрова, А. С. Танеева, петербургского «городского головы» И. П. Лесникова, Н. В. Сокуровой, С. М. Голицына, семьи Турчаниновых, Латкиных, самого императора Александра II и его сыновей. В 1853 ему было присвоено звание профессора. Он стал признанным главой нового конкретно-натурного направления в портретной живописи. Несмотря на это, Зарянко так и не смог добиться права преподавать в Академии Художеств. Возможно потому, что он видел только одним глазом, а иметь профессора с таким дефектом Академии не полагалось. Поэтому, когда ему было предложено место старшего профессора в классе живописи и старшего инспектора в Московском училище живописи, он сразу принял предложение.

Если Мокрицкий и Скотти, споря, оставались друзьями и единомышленниками, то Зарянко был совершеннейшим антиподом Мокрицкого. Мокрицкий навязывал ученикам свое увлечение «великими образцами» и антиками, а Зарянко советовал скрупулёзно подражать натуре, отвергая при этом всякую мысль о свободном творчестве, вдохновении и требуя «математической точности» в рисовании и письме.

Различия в методах преподавания заключались не только в методических установках, но и в искусстве преподавания. Одни и те же положения рисунка и живописи ими преподносились ученикам различными путями. Как раз в этом плане много нового и оригинального внес в методику обучения Сергей Константинович Зарянко. Ученик Венецианова и последователь педагогических идей Брюллова, он пытался использовать их опыт работы в своей педагогической практике. В разработанной Зарянко методике много положений, которые не потеряли своего значения и сегодня. В основу своей системы Зарянко положил научные законы перспективы, законы человеческого зрения. В письме к Погодину он писал: «Таковы подробности глаз, тончайшие линии и мельчайшие оттенки цветов, служащие ничем не заменимым средством выполнения третьего измерения в глубину картины, заключающегося для живописи в законах линий, света и воздуха. Такие частности, которые относятся не к техническому, а к научному отделу и составляют главный предмет для училища».

................................................

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11

«Забытые имена». Сборник повестей и рассказов:
Сказ о Великом Русине. Нестор КукольникПервоцвет украинской поэзии. Виктор ЗабилаЧародей черных очей. Евгений ГребинкаЗабытый Тарас ШевченкоЗабытые авторы «Ще не вмерлы Украины...» — «Ученик гениев, учитель гениев». К 200-летию Аполлона Мокрицкого

Об авторе. Содержание раздела

Джиговые приманки из силикона www.snasti-master.com.ua

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com