Тарас в это время вечерами ходит по литературным салонам да сочиняет стихи, а днём зарабатывает на жизнь, рисуя портреты многочисленных заказчиков, которых сплавляет ему Карл Великий (Брюллов). Сплавил ему Брюллов и заказ на портрет Гребинкиного друга Петра Мартоса. Того самого Мартоса, который был исключён из Нежинской гимназии «по делу о вольнодумстве». Теперь Пётр — герой Польского похода, светский лев. Тарас быстро написал его портрет.
Но тут случился конфуз. Мартос проигрался вдрызг, и ему нечем было заплатить за работу. Помня, что случилось с портретом Клейнмихеля, он обратился к Евгению за советом. И Евгений предложил в счёт долга напечатать Тарасов сборник «Кобзарь». Для Мартоса это было совсем нетрудно. Издатель Фишер задолжал ему столько, что на эту сумму не одну книгу можно было бы напечатать. Цензор Корсаков был близким родственником его жены. Пошли они к Тарасу с этим предложением. Тот, поломавшись для престижа, согласился. В 1840 году «Кобзарь» вышел в свет. Обложку для него нарисовал побратим Тараса и Евгения Гребинки — Вася Штернберг...
А вот с обещанным приложением к «Отечественным запискам» ничего не получилось. Краевский анонсировал его во всех номерах журнала, но выразили желание подписаться на эти приложения всего 37 человек. К тому же против этих украинских приложений категорически возражал Белинский. Евгений уже собрал материал и у Котляревского, и у Квитки Основьяненко, и у Забилы, и у Чужбинского, и свои байки приготовил. Тарас, окрылённый выходом «Кобзаря», предложил таким же путём издать и украинский альманах, отдав для него несколько глав из «Гайдамаков», которые он как раз закончил. Что же, если Фишера издать «Кобзарь» уломал Гребинкин приятель Мартос, то издателя Полякова на «Ласточку» уломал приятель Евгения — известный водевилист Фёдор Кони. И вот в 1841 «Ласточка» махнула в Малороссию.
Вовремя вылетела «Ласточка». Она поставила точку в дискуссии о характере и возможностях украинской литературы. Она показала, что плач А.Метлинского «...молкнет родная речь. Горько, горько на сердце, когда подумаешь, что скоро отцовские слова сын не поймёт» уже беспочвенен. В украинском альманахе опубликованы авторы, пишущие по-украински, из самых разных регионов страны.. И с Харьковщины, и с Полтавщины, и с Черниговщины, и с Киевщины и из самого Санкт-Петербурга! Но вот поразительная вещь. Почти вся издания, опекаемые Николаем I, откликнулись восторженно на появление «Кобзаря» и «Ласточки», а демократические издания во главе с Белинским выступили с резкой критикой...
Тогда же в «Отечественных записках была опубликована повесть Гребинки «Записки студента», в «Утренней заре» — «Кулик», а в «Литературной газете» — «Дальний родственник». Хоть «записки студента» и «Дальний родственник» включали элементы автобиографии, но то, что их персонаж, честный и откровенный в своём желании служить Родине, гибнет в нищете, а прохвосты, которому наплевать на Державу, благоденствует, вызвали острую дискуссию в петербургском обществе о том, что выше — патриотизм или приспособленчество...
В начале января 1842 к Евгению пришло известие о смерти отца. В «Убежище» мать осталась одна. Сыновья и дочь были в Петербурге. Похороны помогли совершить побратимы отца — Василий Маркович и Василий Ростенберг. На семейном совете у Гребинки решили, что помогать матери по хозяйству должен Константин, который уже окончил гимназию и с помощью Евгения устроился в Дворянский полк. Через год, после окончания института благородных девиц, к ним должна присоединиться Людмила.
Летом, получив отпуск, Евгений вместе с Людмилой, у которой были каникулы, поехал в родное «Убежище». Поклонился могиле отца. Затем, по требованию матери, поехал навестить его побратимов, помогавших ей с организацией похорон. Первым навестил своего благодетеля Василия Марковича в Кулажинцах. Ведь это благодаря его сыну он получил когда-то работу в Санкт-Петербурге. Побратим отца заметно сдал за эти восемь лет, однако был таким же хлебосольным. Торжественный обед, устроенный в честь Евгения, длился целых три дня. Евгений, отвыкший от украинских застолий, с огромным облегчением оторвался от чуть ли не сотой рюмки и сотой тарелки, чтобы поехать в Рудку, где жил побратим отца Василий Ростенберг. Хоть от Кулажинцев до Рудки было ненамного больше 40 верст, выехав с рассветом, оказался Евгений у побратима отца только к вечеру. И опять перед ним стол, с графинчиком «забиловки» под толстые шматки ароматного сала.
После второй рюмки всё вокруг стало привлекательно-романтичным, и тут в комнату влетел какой-то чертёнок в юбке. Это была 15-летняя внучка Василия — Маринка. Родителей её унесла холера 1831 года, и с тех пор она воспитывалась дедом. Совсем как Суворочка у его любимого командира. Маленькая, ещё угловатая, стремительная девчонка вертела всеми, как хотела. Тридцатилетний Евгений почувствовал себя рядом с нею беззащитным ребёнком. Погостив и здесь три сумасшедших дня, он поехал в Пирятин, где жила мать Василия Григоровича. Дома успел пробыть только те же три дня — закончился отпуск и пришлось возвращаться в Петербург. Но ещё долго ему ночами снился этот угловатый быстроглазый чертёнок, вокруг которого казалось, вертелся весь мир...
В Санкт-Петербурге ждала привычная круговерть. Днём занятия в кадетском корпусе, вечерами — встречи на литературных вечеринках, ночами писание очередного рассказа или повести. Он уже не начинающий, а известный писатель, пробующий себя в самых разных жанрах. Пишущий и о перипетиях украинской жизни( «Рассказы пирятинца», «Вот кому зозуля кувала», «Мачеха и панночка», «Братья», «Нежинский полковник Золотаренко», «Чайковский»). И о быте и привычках мелкого чиновничества («Лука Прохорович», «Дальний родственник», «Верное лекарство», «Иван Иванович», «Искатель места»). Возмущается самодурством помещиков и бесправием крепостных («Кулик», «Злой человек», «Приключения синей ассигнации»). Горюет над горькой долей хорошего маленького человека в бездушном обществе («Записки студента», «Доктор», «Первый концерт Рубина», «Забаров»).
Нужно сказать, что с 1842 года помещики получили право переводить своих крепостных крестьян в разряд обязательных поселян. За отведённую им землю крестьяне обязаны были или отрабатывать барщину или платить денежный оброк, при этом менять принятые условия нельзя было. Когда князь Голицын посоветовал Николаю обязать помещиков переводить крестьян из крепостных в обязательные, то император возразил, что, хотя он и самодержавный и самовластный, но такого насилия над помещиками допустить не решится...
Незаметно, в трудах, пролетел год. Приближался очередной отпуск. Сестра Людмила оканчивала институт благородных девиц и её летом следовало уже отвезти домой. К тому же Шевченко получил длительную командировку от Академии в Украину. Решили ехать вместе. Выехали почтовой каретой. Вместе доехали до Нежина, затем Гребинка с сестрой помчал к себе в «Убежище», а Шевченко, покатил к Тарновскому, выбившему ему ту командировку.
Вновь Евгений и Шевченко встретились на балу у Волховской в Мойсеевке. Тараса забрал в свою личную комнату любимчик — крестник Волховской Яков де Бальмен, Евгений же делил палатку с Александром Афанасьевым-Чужбинским. И вот начался знаменитый бал. Яков бросился к своей любимой Соне Вишневской, Тарас утонул в морских глубинах глаз Анны Закревской, а Гребинку нагло сама пригласила на танец чёрноглазая красавица, в которой он с удивлением узнал ту угловатую чертовку, внучку побратима отца Василия Ростенберга. Балагур Евгений непривычно молчал и только слушал её щебетание. Он был полностью покорён. Когда после Мойсеевки Тарас наведывался к Анне Закревской в Берёзовую Рудку, Евгений был его спутником...
Увы, именно с этого времени начался разрыв Тарас с Евгением. Евгений был ревностный христианин и чтил 10 заповедей, в том числе и «не пожелай жену ближнего». Тарас же серьёзно увлёкся чужой женой и на все поучения Евгения только презрительно фыркал. К тому же ему не нравилась «маленькая бесовка», которой увлёкся Евгений, и которая оказалась родственницей его бывшего пана Энгельгарда. Были и объективные причины для их расхождения. Евгений всей душой принял новую идеологию российской империи «Православие, самодержавие, народность», выразившуюся в бессмертном: «За Бога, Царя и Отечество!». Он боготворил Николая I. Тарас же, воспитанный масонкой Софи Энгельгард, хоть и был верующим, но православие не было для него догмой. Мало того, он, как и божественная Софи, был республиканцем и ненавидел Николая I, забравшего корону у законного престолонаследника Константина Павловича. К тому же после посещения родных сёл он узнал что-то такое о своём происхождении, что резко поменяло его политические взгляды и отшатнуло от бывших друзей-аристократов...
Перед отъездом Евгений попросил у Василия Ростенберга руки внучки, но тот заявил, что она слишком юна для брака. Если он её любит, то год подождёт. Объяснялось всё тем, что после мора, потеряв большую часть крепостных, Ростенберг вынужден был заложить имение и надеялся после жатвы выкупить его, чтобы не выдавать Машеньку бесприданницей. Машенька клялась, что будет ждать Евгения...
Возвращался в Петербург через Киев. Остановился там на ночь в «Зеленой гостинице» на улице Московской. Зашёл с друзьями в ресторан при гостинице. Там подвыпившая публика пела что-то на мотив французского военного марша, написанного когда-то Флорианом Германом. И вот после второй или третьей рюмки на Евгения находит вдохновение. На этот же мотив он пишет:
Очи черные, очи страстные!
Очи жгучие и прекрасные!
Как люблю я вас! Как боюсь я вас!
Знать, увидел вас я в недобрый час!
Ох, недаром вы глубины темней!
Вижу траур в вас по душе моей.
Вижу пламя в вас я победное:
Сожжено на нем сердце бедное.
Но не грустен я, не печален я,
Утешительна мне судьба моя:
Все, что лучшего в жизни Бог дал нам,
В жертву отдал я огневым глазам!
Евгений, вернувшись в Санкт-Петербург, несколько раз спел романс в литературных салонах, затем напечатал его в «Литературной газете». Романс понравился самому Николаю 1, который, как позднее Сталин, прекрасно разбирался в поэзии. Что нравится царю, то поётся гусарами. Вскоре эта песня стала исполняться на всех гусарских вечеринках, а слова не раз были положены на музыку самими разными композиторами. «Очи чёрные» стали символом России. И остаются до сих пор...
Влюблённость в Машу принесла Евгению лирическо-романтическое настроение. В этом настроении он пишет поэму «Богдан», окончательно оттолкнувшую от него Шевченко. Тарас, считавший себя настоящим казаком, ещё мог приветствовать романтизацию и идеализацию старого села:
«Была пора — оно цвело
Зернистым колосом его шумели нивы,
Никто в нём бедности не знал,
Казак судьбу благословлял,
И были все, как можно быть, счастливы».
Но вот преклонение перед самодержавием, вложенное в уста Хмельницкого:
«Столетия царей нам освящают,
Из детства в них привыкли видеть мы
Святую власть помазанников божьих
На недоступной высоте.
А я, простой казак, могу ли думать
Возвыситься и стать на степень эту!» —
совершенно его не устраивало. А написанные Евгением строки о современности:
«Под скипетром помазанников Божьих
Живет народ счастливо, безмятежно» —
вообще взбесили. Евгений перестал для него существовать. Он даже при переиздании «Кобзаря» в 1844 снял посвящение Гребинке с «Перебенди». Для Евгения Павловича последствием было то, что от него отошла украинская община, преклоняющаяся перед Шевченко, ставшим к тому времени (с лёгкой руки Кухаренко) «батьком нации». Нечего удивляться, что после 1943 у Гребинки нет произведений на украинском языке. Ведь пишут обычно на языке общения. А общаться он теперь стал в основном с Белинским, из-за языковой глухоты ненавидевшим все языки, кроме русского.
Белинский в то время был непререкаемым авторитетом. Под его влиянием отказался Гребинка от украинского языка, но не отказался от Украины. Он продолжал писать об Украине и украинцах. Конечно, писал и о петербургских чиновниках, но в них тоже угадывались черты, присущие украинскому характеру. Сказать по правде, отсутствие земляков его тогда не очень-то и волновало. Он напряжённо работал, заканчивая свой роман «Чайковский», в основу которого легли семейные предания и рассказы столетнего запорожца Никиты Коржа.
Наконец, к концу года, роман был напечатан в «Отечественных записках». Мир героев «Чайковского» предвосхитил мир Анжелики Голонов и Марианны Бенцони. То есть, авантюрный исторический роман, совершенно не похожий на романы Нестора Кукольника. Мало того, читаешь роман и убеждаешься, что характеры героев Гребинки не изменило время. И сегодня вокруг тебя такие же прекраснодушные Алексеи и Никиты и такие же продажные Иосели Герцики вместе с чванливым депутатским старшиной...
Все прозаические произведения Гребинки написаны языком его юности, тем языком, которым писали Гоголь, Данилевский, Кукольник, Забила и другие их соученики по Нежинской гимназии. Не было в то время в Санкт-Петербурге издания, в котором не печатался бы Гребинка. А он ведь ещё и преподавал во 2-кадетском корпусе. Как раз после выхода в свет романа «Чайковский» его пригласили читать лекции по ботанике и минералогии в Институте Корпуса Горных инженеров. Братья, Михаил и Аполлон, которых он содержал, направлены офицерами кирасирского полка в Елизаветоград. Сестра Людмила окончила институт благородных девиц и вернулась в «Убежище», где хозяйством уже занимался младший брат Константин, с помощью Евгения закончивший Петербургскую гимназию. Брат Николай окончил Академию художеств и уже сам себя мог прокормить. Евгений мог теперь тратить деньги на себя самого. Теперь он считает себя состоятельным человеком. Вот только в 1841 он заразился туберкулёзом и в сыром петербургском климате постоянно болел. Вот и зиму 43/44 гг. провалялся в постели. Летом решил махнуть поправить здоровье в Украину, что и сделал.
Дед невесты всё ещё не решается дать согласие на брак. Прошлогодний неурожай не дал выкупить имение. Пришлось Евгению прибегнуть к помощи мужа своей сестры — Льва Свечки, убедившего Василия Ростенберга, что нет ничего зазорного в том, что Гребинка сам возьмёт на себя заботу об имении жены. Дед дал согласие, и 30 июня 1844 Евгений и Маша обвенчались.
Через несколько дней они укатили в Петербург. Здесь Евгений Павлович принимает предложение читать лекции по словесности в Морском кадетском корпусе, не оставляя лекций в Институте Корпуса Горных инженеров. Не оставляет он и литературу. В этом году он пишет и публикует свой роман «Доктор», которым так восторгался Чехов. Роман написан необычно для того времени. Вначале рассказывается о жизни отца героя — типичного помещика. Рассказ ведётся на основании устных сказаний его современников и дневника, который после смерти старого помещика долго ходил по рукам, пока не попал к антиквару, у которого его и выкупил автор. Затем целый раздел занимает дневник самого героя. Вместо перехода, Гребинка пишет: «Я устал рассказывать; займёмся этим журналом, или дневником, молодого человека: авось он объяснит нам дальнейшие происшествия и избавит мою лень от рассказа». Затем, когда юноша становится чиновником и перестаёт вести дневник («Скучная жизнь... Нечего записывать») вновь выступает автор. Текст романа насыщен огромным количеством цитат самых различных авторов, как и эпиграфы к главам, которые содержат цитаты от стихов Пушкина до белорусской народной песни. Все герои и антигерои нарисованы выпукло, не однотонно. Если после «Доктора» читаешь чеховские повести, трудно найти разницу в манере письма и изображения между Чеховым и Гребинкой. То есть Гребинка опередил время на полстолетия...
Благодаря преподавательской работе и гонорарам Евгений уже в 1845 может предложить матери 10000 рублей на приданое для сестры Людмилы и улаживает дела с заложенным и перезаложенным имением жены. А 29 ноября он приглашает Плетнёва стать крестным отцом дочурки Надежды.
Тогда же у Плетнёва с ним знакомится Пантелеймон Кулиш, до конца жизни сохранивший добрую память о дружелюбном и хлебосольном земляке. Именно ради Гребинки он возродил старинное русское приветствие «Добродий» и только к нему так обращался...
В журнале «Финский вестник» печатается Гребинкина психологическая повесть «Иван Иванович». В альманахе Белинского «Физиология Петербурга» его сатирический очерк «Петербургская сторона», заказанный Некрасовым, в «Отечественных записках» рассказ из народного быта «Чужая голова — тёмный лес». В 1846 выходят его повесть «Лесничий» и рассказ «Пиита». Весной этого года Шевченко объявил о том, что решил объединить все свои произведения, написанные на протяжении трёх последних лет, в сборник «Три лiта» («Три года»). Это подтолкнуло Гребинку к работе над изданием многотомного сборника своих произведений.
Из-за хлопот с изданием первых томов в этом году он публикуется мало, зато в 1847 выходят первые 4 тома. Тогда же он пишет повесть «Заборов», которую взяли в свой «Иллюстрированный альманах» Некрасов и Панаев. Увы, альманах не был разрешён цензурой. Зато его повесть «Приключения синей ассигнации», опубликованная в газете «Санкт-Петербургские ведомости» имела огромный успех. Успех имели и его бытовые очерки «Провинциал в столице», «Хвастун», напечатанные в некрасовском «Современнике». Гонорары от публикаций он истратил на открытие в имении жены приходского училища для крестьянских детей. Открыл он его 17 мая 1847. Преподавателем в училище он пригласил моего двоюродного прадеда Ивана Сиротенко...
Увы, это была последняя поездка Гребинки на Украину. Вернувшись в сырой Санкт-Петербург, он ещё успел выпустить повесть «Полтавские вечера» и очередные 4 тома своих произведений. Осенью обострился туберкулёз, и он почти не выходил из дома. Но в конце ноября случилась неприятность с преподавателем кадетского корпуса Корневым. Гребинка помчался к начальству выручать знакомого. Увы, начальство было непреклонным. Расстроившись и продрогнув, переезжая в открытой коляске через Неву, Евгений Павлович свалился в горячке и З(15) декабря скончался.
Он завещал похоронить себя на Украине, как писал когда-то в песне «Козак на чужбине». Родные исполнили его завещание и перевезли тело на Малую Родину, где и похоронили его на кладбище в Марьяновке (бывшее «Убежище»). Когда в 1895 году прокладывалась железная дорога Киев — Харьков, одна из узловых станций должна была быть построена недалеко от Марьяновки, места захоронения Евгений Гребинки. Железнодорожники в те времена были элитой нации. Решили они назвать станцию именем писателя, объединившего когда-то два народа.
Написал Гребинка очень много — 46 романов и повестей, сотни стихов и басен. При его жизни вышло 8 томов, которые сразу же разошлись. Но вот ушёл он из жизни. В 1882 году переиздали его Избранное. Тираж так и остался нераскупленным. Когда я решил написать очерк о Гребинке, то брал в научной библиотеке университета им. Франко и тот его восьмитомник, вышедший при жизни, и пятитомник, изданный в 1957 году. На формуляре к книгам пятитомника стояло 30-40 подписей. То есть за полвека Гребинкой заинтересовалось менее 40 читателей! Так и остался он для всех автором своей первой книжки «Украинские приказки»...
Поют его, ставшие народными, песни «Когда я ещё молодушкой была» и «Очи чёрные». Но никто уже не помнит автора бессмертных шлягеров. Считают их народными песнями. Он сеял Добро. К нему, как ни к кому другому, подходит украинское обращение «Добродий». Увы, мы привыкли помнить зло, а не добро...
Тогда же у Плетнёва с ним знакомится Пантелеймон Кулиш, до конца жизни сохранивший добрую память о дружелюбном и хлебосольном земляке. Именно ради Гребинки он возродил старинное русское приветствие «Добродий» и только к нему так обращался...
