Евгений пишет 7.03.1834 другу Николаю Новицкому: «Думал я дорогою: что со мною будет в Петербурге, что я там буду делать? А оказалось, что Петербург это колония просвещённых малороссиян. Все присутственные места, все академии, все университеты переполнены земляками, и при назначении человека на службу малоросс обращает особенное внимание на ум и способности... Моё дело— составлять записки или переводить с французского бумаги, а другие переписывать. Комиссия является частью Министерства народного просвещения, ёй подчинены все академии, семинарии и прочие духовные училища ...Я бываю также у В. И. Григоровича... Он уроженец Пирятина и служит секретарём в Академии художеств. 20 лет пребывания в Петербурге не смогли изменить его малороссийского произношения. Он многознающий человек и служит мне ключом ко всему прекрасному, что только есть в академии...»
Бывает Евгений не только у побратима отца. Уже давно в Петербург перебрался из Вильно Нестор Кукольник, чью историческую пьесу «Рука Всевышнего отечество спасла» высоко оценил сам император и наградил автора перстнем с бриллиантом. В те времена ходила даже эпиграмма, приписываемая Пушкину:
«Рука Всевышнего три чуда совершила:
Отечество спасла,
Поэту ход дала
И Полевого посадила».
(«Московский Телеграф» был закрыт, а редактор Полевой посажен за критику постановки пьесы, которая так понравилась императору). Ясно, что Евгений бывал на вечерах и знаменитого земляка. Кукольник как бы стал проводником новой трактовки жизни России: «Православие, Самодержавие, Народность». Эта идея вполне отвечала и мировоззрению Евгения...!
Он стал печатать свои басни и стихи на малороссийском наречии в «Сыне Отечества», редактируемым Николаем Гречом. Осенью 1834 Греч предложил ему участвовать в создании 24-томной русской энциклопедии. Евгений стал завсегдатаем литературных салонов Греча. Вскоре у Греча вышел первый сборник «Малороссийских приказок», и имя Гребинки стало популярным среди малороссов. Ведь впервые были опубликованы басни в стихах на украинском языке. Тогда же он познакомился и побратался с автором бессмертного «Конька-Горбунка» Петей Ершовым. Тот стал частенько наведываться с друзьями к Евгению. Так начались литературные Гребинкины пятницы под украинские наливки и сало...
В «Убежище» у отца дела шли худо. Огромный долг Рубинштейн и не думал отдавать. Заявил, что проект потерпел фиаско, он обанкротился и деньги пропали. У Евгения зарплата была приличная, да и за участие в создании Энциклопедии он должен был получить рублей пятьсот. К тому же он похвастался в письме домой, что вышла в свет его книжечка «Малороссийские приказки», а в альманахе «Осенний вечер» опубликована его повесть «Малороссийское предание». Вот и отправил отец к нему в столицу ещё двоих сыновей — девятнадцатилетнего Михаила и пятнадцатилетнего Николая, дав наказ устроить Михаила в полк, а Николая в гимназию. Вместе с ними в Петербург прикатил и Женин побратим Николай Новицкий. Пошёл Евгений решать их вопросы к Василию Григоровичу. Там как раз находился воспитатель царских детей Василий Жуковский.
Подумали вместе два Василия и решили, что с этим делом лучше всего может справиться их друг — инспектор гимназий, профессор университета Пётр Плетнёв. С запиской Жуковского пошёл Евгений к Плетнёву. Плетнёв был сам литератором, близким другом Пушкина, Гоголя и даже Кукольника. Мало того, он успел прочесть «Малороссийские приказки» и был в восторге от Гребинкиных басен. Плетнёв пригласил Евгения на свои литературные вечера, а дело его братьев решил в два сёта — Николай был устроен в 4-ю Латинскую гимназию, а Михаил определён в Дворянский полк...
Зима 1834/35 была очень суровой. Морозы, небывалая вещь, доходили до 40 градусов. Но Евгения, казалось, мороз не брал. До поры до времени не брал. Николай, его побратим, захандрил. Работа, на которую он устроился — чиновник низшего разряда в канцелярии Минпросвещения, — его угнетала. Перспектив не было никаких. Решил он вернуться домой. Горько было Евгению прощаться с побратимом. Ещё горше стало, когда получил от него письмо с известием о том, что Марина вышла замуж за приезжего офицера. Евгений так описывает своё состояние в «Записках студента»: «Я хочу не думать о ней, я презираю её; а несносное воображение беспрестанно мне её представляет; она не стоит того, чтобы я о ней думал: она хоть и хорошенький бюстик, но без души; её глаза хоть и глядят так упоительно, но в них светится огонь сладострастия — и больше ничего; её улыбка хоть и очаровательна, но полна лжи... Так вовсе я не хочу думать о ней, хочу заставить себя забыть её и между тем всё больше думаю...». На душе стало горько и холодно, как на дворе. Через неделю после рокового письма Евгений свалился в горячке. Почти два месяца провалялся он с воспалением лёгких. Но — выздоровел, и вновь начались литературные споры на многочисленных вечеринках в салонах петербургских литераторов.
Евгений успевал всё — и возиться со скучными бумагами в своей комиссии днём, и выступать чуть ли не на ежедневных литературных вечерах в разных салонах, и писать ночами свои украинские басни и русские повести. А с августа 1835 он, по протекции Плетнёва, стал ещё и преподавать словесность в Дворянском полку. Судьба повернулась лучшей стороной. Пусть нудная служба, но зато прекрасная работа в Дворянском полку, рядом с друзьями по гимназии — географию преподавал Егор Гудима, историю — Вася Прокопович, с которыми он в гимназические годы делил квартиру. Мало того, брата Николая Нежинское землячество устроило в Академию художеств за счёт департамента путей сообщения.
В том же 1835 прикатил в Петербург Аполлон Мокрицкий и благодаря протекции Василия Григоровича вновь стал учиться в Академии художеств. Первое время он жил у Григоровича, а затем снял уютную квартирку в том же доме (№ 56 на 4-й линии Васильевского острова), где имел государственную квартиру: «прекрасно меблированные 2 комнаты, приемную и кабинет, кроме того, опочивальню и кухню» Евгений. С деньгами у Мокрицкого было, как всегда, туго, потому в ноябре пригласил разделять с ним квартиру земляка и соученика по Академии — Ивана Сошенко...
Зато у Евгения закончилось вечное безденежье. Он пишет другу Коле Новицкому: «Мне предлагают читать лекции в школе, которая создаётся при собственной канцелярии Его Величества, дают 1000 рублей...» Собственно говоря, он хочет показать сестре побратима, что он не бедняк и по положению в обществе выше её мужа-картёжника! Работы много, но он не отказывается ни от литературы, ни от литературных вечеров, которые теперь устраивает каждую пятницу, сопровождая их мощнейшими возлияниями украинских наливок и ерофеичей под знаменитое полтавское сало!
Пару раз на эти вечера к нему притаскивал Аполлон своего соседа Ивана Сошенко. Увы, Иван ничего кроме «Четьи-Минеи» не читал, в дискуссиях не принимал участия. Он себя чувствовал как беспородный пёс в элитной охотничьей стае. Перестал приходить. Вместо него на одну из Гребинкиных литературных вечерниц притащил Аполлон Сошенкового земляка — Первого рисовальщика знаменитого комнатного живописца Ширяева — Тараса Шевченко. Тарас был полной противоположностью боязливому и неразговорчивому Сошенко. К тому же, несмотря на своё крепостное состояние, одевался как аристократ. К этому его приучила его пани — красавица Софи Энгельгард. Больше всего удивились Гребинка и Мокрицкий, когда к Тарасу с распростертыми объятиями кинулся Нестор Кукольник. Ошарашенным землякам он пояснил, что хорошо знает Тараса ещё по Вильно, да и кровь у него не хуже, чем у них. С этого времени Тарас все редкие свободные вечера стал проводить на литературных вечерах у Гребинки или у Кукольников. Он абсолютно не стеснялся общества столбовых дворян, не считая себя ниже их.
Только если знакомство с будущим апостолом Украины прошло для Гребинки рядовым, ничем не примечательным событием, то знакомство у Плетнёва с самим Пушкиным стало для него настоящим праздником. Он был в восторге от того, что Пушкин похвалил его «Малороссийские присказки». Пролепетал, что ещё в гимназии пробовал перевести пушкинскую «Полтаву» и был бы рад сейчас осуществить её полный перевод. Пушкин милостиво благословил на это, Евгения и уже в 1836 перевод был опубликован с посвящением Пушкину. На него тут же откликнулся хвалебной статьёй в «Северной пчеле» Фаддей Булгарин, назвавший перевод более удачным, чем оригинал. Статья явно была направлена против Пушкина. Да и назвать удачным этот перевод было явной натяжкой. Ведь в то время ещё и украинского литературного языка не было. Язык Котляревского даже Шевченко называл «смеховиной», и его бурлескность не годилась для перевода пушкинских строк. К тому же Евгений и не думал придерживаться текста.
Пушкину перевод не понравился, а статья взбесила. Гребинка перестал для него существовать. Он не приглашал его на свои литературные посиделки. Когда Гребинка стал писать прозу , то Пушкин заметил, что «если бы сальной огарок вздумал подражать солнцу, то у него всё-таки было бы больше огня, чем у Гребинки». О Пушкине той поры писал А.С.Хомяков Н.М.Языкову в феврале 1837 года — «Он отшатнулся от тех, которые его любили, понимали и окружали дружбою почти благоговейной, а пристал к людям, которые принимали его из милости». Просто идею Российской империи, заключающуюся в бессмертном «За Бога, Царя и Отечество» выдвинул не Пушкин, а Кукольник, и Пушкина перестали воспринимать как Первого Поэта России. Не вписывался он в триаду Империи — православие-самодержавие-народность...
Держался в стороне от Гребинки и его друзей и Николай Гоголь. Они с Пушкиным ушли от общества в свой журнал «Современник». В их «Современнике» не нашлось места для Гребинкиных произведений. Что же, литература существовала и помимо Пушкина и Гоголя. Из Воронежа приехал в Петербург поэт-прасол Алексей Кольцов. Им заинтересовался и принял его сам император Николай 1. Гребинка бывал на вечерах у Плетнёва, Жуковского, Вяземского, где выступал Кольцов. Но Гребинка с ним тогда так близко и не познакомился. Пришлось ему своё увлечение народностью перенести на Тараса Шевченко. Евгений упросил Василия Григоровича зачислить Тараса, который уже был членом общества поощрения художников, вольнослушателем в Академию художеств, познакомил его и с Плетнёвым, и с Жуковским. Кукольник, в свою очередь, свёл Тараса со своими побратимами — Брюлловым и Глинкой...
С Пушкиным у Евгения отношения не складываются, зато он в прекрасных отношениях с Гречом и Плетнёвым, так что ему есть где публиковаться. Хоть в Петербурге тогда и было модно говорить по-украински, но и на службе, и в полку приходиться общаться по-русски. Он постепенно переходит от украинских басен к русским стихам и рассказам. Начинает работать над циклом «Рассказы пирятинца», которые и завершает дома в «Убежище» во время летнего отпуска. Он публикует их в «Современнике», обновленном после смерти Пушкина и отъезда Гоголя. Там же он публикует и свои стихи: «Недуг» и «Молитва».
«Рассказами пирятинца» заканчиваются годы его литературного ученичества. Он научился улавливать необычное и обобщать типичное. С помощью Нестора Кукольника публикует в Булгаринской «Северной пчеле» рецензию на повести «Квитки Основьяненко».
1837 год был богат событиями. Сгорел «Зимний Дворец», и его срочно восстанавливает генерал Клейнмихель, получивший за это графское достоинство и ставший любимчиком царя. Открыли первую железную дорогу: Царское село — Санкт-Петербург. На это событие Нестор Кукольник с Михаилом Глинкой откликнулись знаменитой «Попутной песней»:
«Дым столбом — кипит, дымится
Пароход.
Пестрота, разгул, волненье,
Ожиданье, нетерпенье...
Православный веселится
Наш народ.
И быстрее, шибче воли
Поезд мчится в чистом поле».
Евгений Гребинка только что вернулся из родного «Убежища», где впервые за последние три года проводил отпуск. У него масса впечатлений. Он дописал «Рассказы пирятинца» и хочет издать их отдельной книгой. Но к нему из родного «Убежища» приехали и брат Константин, которого он должен был устроить в гимназию, и сестра Людмила, которой нужен пансион благородных девиц. Зарплаты в Дворянском полку и жалованья в комиссии хватает только на их содержание. Друзья убеждают его бросить работу в комиссии, отнимающую слишком много времени и дающую слишком мало денег. С помощью В.Прокоповича и Петра Плетнёва он получает должность преподавателя словесности в кадетском корпусе. Ему теперь положена государственная двухкомнатная квартира. Высокая зарплата позволяет не только обеспечивать всем необходимым братьев и сестру, но и в конце 1837 издать отдельной книгой «Рассказы пирятинца», которые раскупили буквально за считанные недели...
Он привёз из «Убежища» запись нескольких десятков народных песен и теперь обрабатывает их, переводя на русский. Как-то в кадетском корпусе ему пришлось подменить учителя музыки Ломакина. Ему страшно не понравились дурацкие тексты тех военных маршей, которые приходилось разучивать кадетам. Вот тут и пригодились его обработки украинских народных песен. Он сам сел за фортепиано и спел им свою обработку песни «Поехал далёко казак на чужбину». Затем была «Украинская мелодия» — «Когда я ещё молодушкой была». Кадеты были в восторге. Мало того, через несколько дней эти песни запел Петербург, затем запела и поёт до сих пор вся Россия! Более того, эта «украинская мелодия» вызвала целую вереницу поэтических перекличек — от «Тройки» Некрасова («Что ты жадно глядишь на дорогу...») до «Железной дороги» Блока («Под насыпью, во рву некошенном...») и «Старой солдатской» Симонова («Как служил солдат Службу ратную...»)...
В этом году закадычные друзья Нестор Кукольник и Михаил Глинка нашли старшего побратима-наставника. Им стал Карл Брюллов. Нестор Кукольник вводит Тараса Шевченко младшим дружкой в их триумвират. Глинка и Тарас всё реже и реже бывают у Евгения. Но он не замечает этого. К нему попал список рукописи «История русов», обнаруженный в архивах одного из Новгород-Северских семейств и он всё свободное время тратит на чтение этой замечательной рукописи. Благодаря ей он, как и многие его земляки-современники, увлёкся историей Украины. Он начинает работать над исторической повестью о своём земляке — нежинском полковнике Золотаренко.
В это время Мокрицкий зажёгся идеей выкупа Тараса из крепостничества. Привлёк даже к этому Карла Брюллова. Увы, Карл не смог уговорить Энгельгарда отпустить Тараса на волю. Тот считает, что слишком много потратил на Тараса средств, чтобы отпускать его бесплатно. Только выкуп! Что же, Брюллов тут может помочь. У него куча заказчиков, а рисует портреты он только тех, кто ему понравился. Всех остальных отправляет к Тарасу. Хоть ученику платят раз в десять меньше, чем мэтру, но пары десятков заказов хватит на выкуп.
Но тут Тарас попал в беду: ему заказал портрет сам граф Клейнмихель. Самонадеянно попросил Тараса изобразить его правдиво, что тот и сделал. Собственная физиономия графу не понравилась, и он отказался от портрета. Тарас, разозлившись из-за потраченного на портрет времени и денег, не долго думая, пририсовав на портрете графа бритвенные принадлежности и полотенце через плечо, продал этот портрет за обусловленную ранее цену парикмахеру, содержащему цирюльню возле Летнего сада. Портрет случайно увидел царь и велел Клейнмихелю разобраться. Тот и разобрался. Потребовал у Павла Энгельгарда продать ему Тараса. Тот, узнав у Клейнмихеля, что он поскупился отдать за портрет каких-то 50 рублей, загнул за Тараса 2500 рублей, что в 5 раз превышало цену квалифицированного крепостного. После долгого торга Клейнмихель согласился. Энгельгард похвастался такой выгодной сделкой перед женой.
Клейнмихель славился необузданным нравом и жестокостью. Софи понимала, что ждёт Тараса. Она немедленно направила посыльного к Гребинке с просьбой явиться к ней. Когда Евгений узнал от неё, что грозит Тарасу, то по её просьбе бросился к Нестору Кукольнику и уже вместе с ним помчался к Василию Жуковскому. Там Кукольник уединился с воспитателем царских детей. О чём они говорили, осталось неизвестным, но через полчаса Василий Жуковский поехал к царице, и она велела Энгельгарду и Клейнмихелю отложить сделку. По её предложению 2500 рублей, которые Энгельгард рассчитывал получить за Тараса от Клейнмихеля, должна была дать лотерея, разыгранная на одном из благотворительных вечеров царской семьи.
Увы, сама царская семья за лотерейные билеты заплатила только 1000 руб. Остальные 1500 пришлось собирать среди друзей Гребинке и князю Вильегорскому. К тому же в лотерее должен был разыгрываться потрет Жуковского, который начал рисовать Брюллов в 1837. Начал, но никак не мог докончить. По предложению Сошенко этот портрет закончил Тарас и он был представлен для розыгрыша в лотерее. Выиграла его императрица. Но так и не забрала. До царя дошли слухи о том, что портрет не подлинник кисти Брюллова. Вильегорский и Толстой взяли заем в банке под этот выигрыш, и 22 апреля 1838 Шевченко получил вольную. Через месяц графиня Баранова передала Вильегорскому деньги, собранные на лотерее и заем был погашен. Тарас стал вольным человеком и из мансарды в доме Ширяева переехал в апартаменты Карла Брюллова, исчезнув на время с Гребинкинских пятниц. Увы, прожил он там не так уж и долго. Великий Карл влюбился в фаворитку царя Эмилию Тимм и после непродолжительной осады получил согласие на брак. Как было заведено в те времена, перед свадьбой великолепная четвёрка устроила мальчишник, на который пригласили знаменитую путану из французского «салона любви». Все четверо запомнили тот мальчишник на всю жизнь. Наградила их та жрица любви французской болезнью. Через месяц молодая жена, обнаружив у себя признаки болезни, сбежала от Брюллова и рассказала обо всём Николаю I. Расстроилась женитьба и у Кукольника с дочкой М.Ф.Толстого, а Глинка оказался на грани развода с женой. Брюллов впал в страшную хандру. Он не хотел никого видеть. Даже любимых учеников. Даже Шевченко. Пришлось тому переехать в тесную квартирку к земляку Сошенко. Зато он опять стал регулярно посещать Гребинку.
Как раз в это время в литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду» публикуется его «Лука Прохорович». Сюжет и герой этого рассказа был увековечен со временем замечательным художником, учеником Мокрицкого В.В.Пукиревым в бессмертной картине «Неравный брак». Трагедия, описанная Гребинкой, наложилась на личную трагедию художника...
В этом же году в Петербург по торговым делам отца вновь приехал русский народный поэт Алексей Кольцов. Его к Гребинке привёл Виссарион Белинский, которого почему-то панически боялся Евгений. Но хоть Кольцов явился и в сопровождении грозного Виссариона, Евгений был покорён и мелодичностью его стихов-песен, и скромностью мещанина Кольцова, которая так была не похожа на бесшабашность и фатовство крепостного Тараса Шевченко. Теперь на своих уроках словесности Гребинка читает кадетам не только стихи Пушкина, но и Кольцова. Знакомство с поэтом, воспевающим в своих стихах Малую Родину, пробудило в нём давнюю мечту — издавать журнал, в котором бы были объединены лучшие произведения, написанные по-украински. Он договаривается с Краевским об издании в 1839 четырёх «Литературных прибавлений» на украинском языке к «Отечественным запискам».
Сам же активно публикуется во всех изданиях Петербурга, независимо от их прозападной или славянофильской направленности. Даже петербургский сплетник Иван Панаев в своих «Литературных воспоминаниях» напишет: «Гребинка, который отличался огромным добродушием... был любим всеми литераторами...» Евгений печатает и свои украинские басни, и русские переложения украинских народных песен, и бытовые и романтические исторические повести. На основании своего дневника он пишет «Записки студента». Это почти автобиографическая повесть — здесь и описание гимназии, и случай со спасением прохиндея, выманившего затем у отца все деньги. Правда, тот прохиндей — выкрест Исак Рубинштейн в повести почему-то стал Ивановым. (Кстати, внук этого Рубинштейна приложил руки к краху Российской банковой системы в 1917). Описывалась и служба в Запасном полку, и измена любимой. Вот только петербургский период не совпадал. После обсуждения рукописи на литературных пятницах она была опубликована в «Отечественных записках» и высоко оценена Белинским.
Бывает Евгений не только у побратима отца. Уже давно в Петербург перебрался из Вильно Нестор Кукольник, чью историческую пьесу «Рука Всевышнего отечество спасла» высоко оценил сам император и наградил автора перстнем с бриллиантом. В те времена ходила даже эпиграмма, приписываемая Пушкину:
Подумали вместе два Василия и решили, что с этим делом лучше всего может справиться их друг — инспектор гимназий, профессор университета Пётр Плетнёв. С запиской Жуковского пошёл Евгений к Плетнёву. Плетнёв был сам литератором, близким другом Пушкина, Гоголя и даже Кукольника. Мало того, он успел прочесть «Малороссийские приказки» и был в восторге от Гребинкиных басен. Плетнёв пригласил Евгения на свои литературные вечера, а дело его братьев решил в два сёта — Николай был устроен в 4-ю Латинскую гимназию, а Михаил определён в Дворянский полк...
