Все мы родом из детства. Из муравьино-стрекозиной страны серебряных и золотых медвяно-пахучих весенних котиков, гудения пчёл и хрущей над сугробами-заметелью вишнёвого цвета, бомбардировщиками-шмелями над клевером, манящих тайн запущенного сада...
Вот в такой таинственно-волшебной стране пролетало и детство Тараса. Увы, с раннего детства над его семьёй висело проклятье. И совсем не крепостничество было тем проклятьем. Не будем размазывать сопли над страшным житьём-бытьём тогдашнего крепостного крестьянина. Жизнь его отличалась от жизни сегодняшнего ограбленного и униженного украинского крестьянина только тем, что новые паны не имеют права продавать крестьян. Те же имели. Правда, только с участком земли. Без земли могли продавать только свою челядь. По закону барщина составляла не более 2 дней в неделю, причём привлекать на работу в выходные дни или праздники запрещалось. А вот мою жену вызывают на работу и в выходные и на праздники. Без отгулов или доплаты. Крепостные были обязаны при отработке барщины делать безотказно всё, что прикажет пан. И она обязана также. Только весь рабочий день! Вот и вся разница!
Крепостные должны были кроме барщины отдавать пану 10% урожая с той земли, которую им дал пан или они унаследовали от родителей, но она принадлежала пану. Пан отвечал за то, чтобы крестьяне не голодали. Я в библиотеке выписал рапорт Киевского генерал-губернатора Бибикова о том, что помещица Браницкая позволяет себе во время жатвы заставлять своих крепостных отрабатывать не 2, а 3 дня в неделю. Тут же он приводит список и других помещиков, заставляющих людей работать больше. Губернатор просит царя строго наказать всех виновных! Пять дней в неделю крепостной волен был заниматься своими делами. Всё, что крепостной зарабатывал в это время, принадлежало ему. На эти заработки он имел право выкупиться. Не надо забывать, что крепостной (кроме челяди) выкупался и продавался с землей. Так выкупился двоюродный брат Тараса Варфоломей Шевченко, его сводный брат Степан Терещенко, основатель династии богатющих сахарозаводчиков. Да из тех сахарозаводчиков большинство было выходцами из крепостных — те же Семиренки, Ханенки, Хрякины...
Вряд ли, по сегодняшним меркам, можно считать бедными семью Шевченко. Отец его, Григорий Иванович Шевченко-Грушевский был достаточно зажиточным, чтобы выбрать жену не по указке родителей, а тем более пана. Он женился на красавице Катерине, дочери зажиточного казака Бойко, сбежавшего во времена Хмельниччины с польской Галичины. Во времена Екатерины все земли звенигородщины (ныне Черкасщины) были отданы родственникам Потёмкина. Кстати, мне довелось читать послание княгини Браницкой к населению Богуслава, где она пишет, что земли теперь принадлежат ей и она предлагает людям или идти к ней в крепостные и оставаться на этой земле, или идти куда глаза глядят. Старый Бойко не захотел бросать насиженное место и остался крепостным. Григорию пришлось пойти в примаки, так как у отца жило ещё четверо детей. Трудно быть примаком, мириться с чужими родителями. Видимо поэтому после рождения в 1804 году дочери по имени Катерина не было у них детей. В 1810 году Аким Бойко пошёл к управляющему ротмистру Дмитренко и попросил его отдать молодым хату и землю их отсутствующего соседа Колесника. Ротмистр вызвал к себе молодых, долго о чём-то договаривался с ними, наконец отдал им землю и хату Колесника. Вот та земля и та хата и стали проклятием рода Шевченко.
Колесник был чумаком. С весны до глубокой осени чумаки уходят с обозом. Во время похода за солью на Азов, его жену, которая была на последнем месяце беременности, Моринецкий помощник управителя заставил выйти на жатву, хоть это было и не по Закону. Там, в поле, у неё начались роды. Повивальной бабки не было, вот она и скончалась вместе с ребёнком. Вернулся чумак Колесник в пустую хату. Соседи рассказали ему о подлости того помощника управляющего. Не стал Колесник жаловаться ни управляющему, ни помещику, а сбил на землю ту нелюдь и копал его ногами до смерти. Вот за это и прозвали его односельчане — «Копий». Но разве же мог допустить пан, чтобы вместо его суд вершил какой-то крепостной. Отдал он Колесника в москали (солдаты). А вскоре случилась война с Наполеоном. Бился с французами Копий на российских просторах, а затем вместе с армией пошёл в далёкую Францию устанавливать «демократию»...
Хата была добротная. Земля плодородная. Завели молодые коровёнку, один дед отдал им с дюжину овец, другой — воз с волами. Григорий стал чумаковать. Зимою зарабатывал деньги плотничаньем и стельмашеством, так как чувствовал дерево и любил работать с ним. Так что жили они добротно, получше, чем нынешние единоличники. Осенью 1811 родился у них сын Никита...
В 1813 во время короткой передышки в войне, прикатил к Энгельгардту сам командующий резервной армией Великий Князь Константин Павлович. Чтобы отдать честь старому Энгельгардту за подвиг его сына. Раненный пушечным ядром, тот собственной рукой отсёк себе наполовину оторванную ногу и после перевязки продолжал командовать частью. Весь июнь пробыл Великий князь у Василия Энгельгардта. Был он нелюбимым в царской семье, но любимцем у армии и простонародья, побратимом недавно умершего Кутузова. Так что заливал у Энгельгардта горе вином, до которого был большой охотник. Сочинял стихи окрестным дамам. И до стихов, и до дам он также был большой охотник — впоследствии даже от престола отказался из-за прекрасной польки. Обслуживать его Дмитренко выбрал самых красивых крепостных со всех поместий пана. Была среди них и Катерина. Отрабатывала ту хату, отданную им три года назад Дмитренко. Григорий, как всегда, летом укатил с обозом за солью...
25 февраля 1814 родился Тарас. Не исполнилось Тарасу и года, как окончилась война с Наполеоном. Русская армия с победой вернулась домой. Колеснику дали бессрочный отпуск. Вернулся он домой. А дома то и нет. Захватили соседи!
Сколотил Копий-Колесник ватагу таких же, как он добрых молодцев, соорудил схорон в глубокой чаще леса и стал оттуда налетать на проезжих и грабить их. Много раз среди ночи приходил он и к Григорию Шевченко. Придет среди ночи и тарабанит в окно. Шевченко откроет форточку и спрашивает: «Кто, и что надо?» А тот отвечает — „Копий, вот кто! Пришёл с товарищами к тебе в гости. Забрал ты мою землю и хату, так теперь корми нас. Не дашь по чести, так дашь по-собачьи!» За короткое время забрал он у Шевченко дюжину овец и корову, а затем заявил: «Корову сожрём, хату сожжём, а тебя угробим. Не хочешь этого — убирайся из моей хаты и моей земли вон!»
Бросились Григорий с женой к родителям. Рассказали о своей беде. Посоветовались родители, покряхтели. Аким Бойко вновь пошёл к Дмитренко. Неизвестно, о чём они говорили, но после этого старый Бойко дал детям 200 рублей, чтобы купили они хату с усадьбой в соседней Кирилловке. Гайдамаки Копия после переезда остались кошмарными снами, из которых в будущем Тарас Шевченко будет черпать своих героев...
Скажите, пожалуйста, вы сможете для своих детей так сразу найти деньги на новую квартиру? И не думайте, что те 200 рублей равны нынешним 200 российским рублям или 200 гривнам. Их, пожалуй, можно приравнять к $40 000! Ведь хорошая корова тогда стоила всего 1,5 рубля, хлеб — четверть копейки! А нам до сих пор талдычат, что родители Шевченко были нищими!
Усадьба стоила тех денег, которые за неё заплатили. Вот как её описывает сам Шевченко:
«Возле хаты яблоня с краснощёкими яблоками, а вокруг яблони цветник старшей сестры, моей терпеливой, моей нежной няньки! А возле ворот стоит старая разлогая верба с усохшей вершиной, а за вербой стоит клуня, окружённая копнами жита, пшеницы и всяких разных хлебов; а за клунею, по косогору пойдёт уже сад. Да какой сад! Густой, тёмный, тихий... А за садом левада, а за левадой долина, а в той долине тихой еле слышно журчит ручей, обставленный вербами и калиной и опоясанный широколистыми, тёмными, зелёными лопухами...» (повесть «Княгиня»).
Конечно, в детстве нам всё кажется большим и высоким. Но вот родительскую усадьбу Тарас Шевченко не приукрашивает. Наш дальний родственник Афанасий Маркович в 60-е годы ХIХ столетия был Государственным представителем в Земском суде. Сохранились его записи о том, что, освобождая своего крестьянина, помещик должен был отдать ему и участок земли, которым тот пользовался, но не меньше чем 7 десятин на семью (десятина = 1,029 га). Нынче, при приватизации земли, у нас на семью припадает от 1.5 до 3 га, то есть меньше 3 десятин!
В этом раю, в стрекозино-муравьиной долине с укрывающимся в лопухах ручейком, и проходило раннее детство Тараса. Когда не бегал улицей с такими же голопопыми малышами, то блуждал своим садом, спускался в долину, укладывался под величественным лопухом и смотрел на волны своего ручейка, который бежал куда-то в бесконечность...
Детство начинается с узнавания вселенной всеми органами чувств: зрением, обонянием, вкусом. Иногда странные вещи встречаются при попытках ребёнка познать свою вечно расширяющуюся вселенную теми органами. Вон, когда я ещё жил в аспирантской общаге, соседский детеныш любил жрать с пола собственные экскременты. Нынче он доктор наук, зав. кафедрой. Откушивает только в дорогих ресторанах с элитарной публикой... Подобный сдвиг был и у Тараса. Только не экскрементами он лакомился, а глиной. Ел землю в детстве наибольший поэт украинской земли. Разве же не символично!
Возвращался домой к ужину мурзатый, с резью в животе от съеденной глины и, несмотря на ту резь, сияющий от счастья.
Вселенная его детства все больше и больше расширялась. Вначале это была усадьба их соседей Коваленок, затем село, а затем и поля за селом. Когда ему исполнилось 6 лет, летом, когда отец поехал чумаковать и прихватил с собой старшего брата Никиту, Тарас захотел посмотреть, где же те железные столбы, на которых держится небо. Вышел за село, дошел до величественного Пединиевского кургана, забрался на вершину и вдали, за зеленым полем и синим лесом, увидел верхушки белой трехглавой церкви. Пошел он в то, чем-то знакомое, далекое село (это были Моринцы, в которых он родился). Но почти возле самого села, переходя дорогу, натолкнулся на чумаков. Те спросили, кто он и куда идет. Ответил — «Тарас и иду к своему дому в Кирилловке!» Посмеялись чумаки над голопопым путешественником и отвезли его в Кирилловку.
Хотя Тарас и говорил всегда, что мать очень о нём заботилась, но не видно этого из его описаний того раннего детства. Вот как он сам описывает своё возвращение после того, как был неизвестно где с раннего утра до сумерек:
«На дворе уже смеркалось, когда я подошел к нашему перелазу; смотрю через перелаз во двор, а там, около дома, на темно-зеленом, бархатном спорыше, все наши сидят себя в кружке и вечеряют; только моя старшая сестра и няня Екатерина не вечеряет, а стоит себе около дверей, подперев голову рукой, и всё поглядывает на перелаз. Когда я высунул голову из-за перелаза, то она увидела меня и обрадованно вскрикнула: «Пришел! Пришел!» Подбежала ко мне, подхватила меня на руки, понеслась через двор и посадила в кружок вечерять, сказав: «Сидай, приблудо, вечеряй»!..
Странная какая-то материнская любовь. Ребенок исчез на целый день неизвестно куда, а все, кроме старшей сестры-берегини, этого не замечают. Когда я в таком же возрасте (мы тогда жили в Яновском лесничестве Калиновского района на Винниччине, невдалеке от «Вервольфа») пошел дорогой к соседнему селу и шел себе спокойненько, любуясь природой, до самого вечера, родные подняли такой шум, что на поиски ринулось все лесничество. Натолкнулась на меня машина, которую послали в то соседнее село за подмогой. Дедушка так выпорол меня за это путешествие, что и сейчас помню все подробности. А Тарасовой родне — хоть бы что! Вроде бы не заметили!
Отец Тараса был грамотным. Хотел, чтобы грамотными были и его дети. Если вспомните, что братья столбового дворянина Виктора Забилы (будущий побратим Тараса Шевченко) не умели писать, то поймете, что семья Шевченко не была такою уж бедною. Когда Тарасу исполнилось 8 лет, отец отдал его учиться грамоте в церковно-приходскую школу. Нужно сказать, что на Украине те школы при церквях были большей частью польские. Присоединив Польшу к Украине во времена Екатерины Великой, Россия оставила на Украине все так, как было при Речи Посполитой. Все было в руках польских управителей барских имений даже после того, как господами стали уже не польские шляхтичи, а российские дворяне. Православные школы были редкостью. Это только у действительного статского советника графа Василия Энгельгардта и управителем был бывший однополчанин, ротмистр в отставке украинец Михаил Дмитренко, и церкви в селах были православными, и учили не латыни, и Катехизису, а Псалтырю на церковнославянском языке. Трудно сказать, кто был тот дьяк Совгирь, который стал первым учителем Тараса. Знаем только, что он порол учеников нещадно, как и было заведено в те времена. Справедливо считалось, что ничто так не закрепляет память, как боль. Сказать по правде, я не могу с этим спорить. Когда дед или бабушка хотели, чтобы я что-то запомнил на всю жизнь, обязательно устраивали порку. Так было и с рассказами их о Билозерских, Забилах, Кулише, Марковиче, Рашевских. Поэтому и Присяга Рода сопровождалась кровью на руке. По-видимому, поэтому и дети, давая клятву побратимства, скрепляют ее кровью. Чтобы запомнить на всю жизнь. Так что не будем хаять дьяка за те порки...
В 1813 во время короткой передышки в войне, прикатил к Энгельгардту сам командующий резервной армией Великий Князь Константин Павлович. Чтобы отдать честь старому Энгельгардту за подвиг его сына. Раненный пушечным ядром, тот собственной рукой отсёк себе наполовину оторванную ногу и после перевязки продолжал командовать частью. Весь июнь пробыл Великий князь у Василия Энгельгардта. Был он нелюбимым в царской семье, но любимцем у армии и простонародья, побратимом недавно умершего Кутузова. Так что заливал у Энгельгардта горе вином, до которого был большой охотник. Сочинял стихи окрестным дамам. И до стихов, и до дам он также был большой охотник — впоследствии даже от престола отказался из-за прекрасной польки. Обслуживать его Дмитренко выбрал самых красивых крепостных со всех поместий пана. Была среди них и Катерина. Отрабатывала ту хату, отданную им три года назад Дмитренко. Григорий, как всегда, летом укатил с обозом за солью...
