ЗАГАДКА МАРКО ВОВЧОК 1 2 3 4 5 6 7 Хотя Кулиш был всего на 4 года старше Афанасия, но он уже был известен как знаток украинского фольклора, автор исторического романа и поэмы «Украина». Афанасий стремился походить на него. Даже под его влиянием и сам напечатал несколько интересных статей в «Киевских губернских ведомостях». Когда в Киев из Ровно приехал Костомаров, то по совету Кулиша остановился у Марковича. У Марковича были обширные познания в области фольклора, истории родного края. Но все же он был простым студентом, только-только входил в науку, а Костомаров уже имел опыт преподавания в Ровно, сейчас преподавал в 1-й Киевской гимназии, готовился к поступлению в университет. Так что в их дружбе он играл менторскую роль. Афанасий ввел его в Кирилло-Мефодиевское братство, где вскоре Костомаров стал играть одну из главенствующих ролей. А вскоре в Киев приехал сам Тарас Шевченко. Он тоже стал принимать участие в этих братских вечерах. Но не буду врать. Это было уже не то Братство и не те вечера. Не было уже на них чародея отца Феофана. Тон задавали профессора, привнесшие в братство дух масонских лож. Когда же в братство вступил двоюродный брат Саши Навроцкого, кандидат юриспруденции Николай Гулак, приехавший из Дерпта, где был одним из лидеров масонской ложи, оно вообще стало тайным обществом. Вместо вечеров с рассказами о народном быте и мечтами о украинских книгах и учебниках, начались дискуссии о планах создания славянской конфедераций республик в которой «не останется ни царя, ни царевича, ни царевны, ни князя, ни графа, ни герцога, ни сиятельства, ни превосходительства, ни пана, ни боярина, ни крепостного, ни холопа — ни в Московии, ни в Польше, ни в Украине. Ни в Чехии, ни у словенцев, ни у сербов. Ни у болгар». Из братства мечтателей кружок превратился в тайное общество повстанцев-заговорщиков. Вслед за отцом Феофаном покинули общество профессора. Шевченко побывал-поскучал на нескольких вечерах. Позлословил над заумными высказываниями, и основным правилом «Устанавливаем общество с целью распространения вышеизложенных идей преимущественно посредством воспитания юношества, литературы и умножения числа членов общества». На одном из таких вечеров после того, как Тарас прочитал несколько своих стихов, выскочил со своими стихами и Афанасий. Вообще-то Тарас писал не только на украинском. Первые свои стихи для любимой он писал на польском. По просьбе Варвары Репниной написал несколько поэм по-русски. Поспорив с Эльканом, написал стишок по-французски. Но если украинские стихи земляков он еще терпел, то к написанным на русском языке относился с большим критицизмом. Дернуло же Афанасия, писавшего прекрасные украинские стихи, прочесть свой русский опус, который кончался так: «Так не проси “На память вечера Вчерашнего”,— прошел он. Проси на будущее дни, И годы все, и вечность»... Возможно, сегодня в этих стихах и нашли бы и потаенный смысл и новаторство. Но у Тараса в тот вечер было паршивое настроение. Как раз перед заседанием общества он увидел, как перед церковью дерутся нищие за лучшее место на паперти. Горько стало от того, что даже среди уравненных обездоленностью не было чувства единства, братства. И здесь господствовали зависть, нетерпимость, ненависть. Не смог после этого Тарас вынести заумные стихи Афанасия и так их разнес, что тот на всю жизнь зарекся выступать со стихами. Маркович засел за составление учебника по географии Украины. Для души переводил Вергилия и Гомера. И еще одна работа появилась для души. Когда то в Дерпте один из лидеров «польского союза народового» Вещицкий подарил Гулаку «Книгу народа польского и пилигримства» гениального Адама Мицкевича. И вот Гулак, Костомаров, Кулиш, Маркович, Белозерский, взяв за основу эту книгу Мицкевича, стали создавать собственную «Книгу бытия украинского народа». Писалась она людьми разного таланта, разной экспрессивности, разного стиля. Здесь и блестящий эрудит с сухим, «математическим» изложением материала Гулак (в будущем один из известнейших ученых-математиков Росии), типичный ученый-гуманитарий с литературными склонностями Николай Костомаров, пламенный и экспрессивный писатель Николай Кулиш, сдержанный, пишущий прозрачно-четким народным украинским языком Афанасий Маркович...  Читаешь эту тоненькую книжечку «Бытия», и так и встают перед глазами ее авторы. Но вот Афанасия не видишь, а слышишь:
«2. два народи на світі були дотеперішні: євреї і греки... 20.І став римський імператор царем над народами і сам себе нарік богом. 52.І вимислили одщепенці нового бога, сильнішого над усіх дрібних бженят, а той бог називався по французькому егоїзм,або інтерес. 56.І французи короля свого забили, панів прогнали, а самі почали різатись і дорізались до того, що пішли в гіршу неволю. 57.Бо на їх Господь хотів показать усім язикам, що нема свободи без Хрестової віри. 70.По многих літах стало в Слов’янщині три неподлеглих царства: Польща, Литва і Московщина. 74.А в литві були лит вавки та ще до Литви належала Україна. 75.І поєдналась Україна з Польщею, як сестра з сестрою... як колись поєднаються усі народи слов’янські поміж собою. 76.І не любила Україна ні царя, ні пана, а закомпанувала собі козацтво, єсть то істеє братство... 77. І постановило козацтво: віру святую обороняти і визволяти ближніх своїх з неволі... 85.І козацтво стали мучить і нівечить, бо таке рівне братство християнське стало панам на перешкоді. 97.І пропала Україна, але так лише здається. 100.Лежить в могилі Україна, але не вмерла. 106.Бо голос України не затих. І встане Україна з своєї могили, в знову озветься до всіх братів своїх слов’ян... Кто знает и любит «Народные повести» Марка Вовчка, тот легко вычленит из «Книги бытия»... пункты с характерною звукописью, присущей этим повестям... К сожалению, это новое тайное Кирилло-Мефодиевское братство просуществовало совсем недолго. Чаще всего его собрания происходили на Подоле, где у священника Завадского снимал квартиру Гулак. А в квартире по соседству жил сирота студент Алексей Петров, вечно в хлопотах, вечно что-то зубрящий и вечно голодный. Гулак, в плену романтических идей о братстве нищих и голодных, захотел вовлечь в общество бедняка-соседа. Он открыл ему душу, рассказал о идеях целях общества, дал прочесть «Книгу бытия» и программные документы братства... Пришло время Алексею принимать обет общества. Обет, который предусматривал за измену церковное проклятие. Отец, жандармский офицер, воспитал его в почтении к власти предержащей, Закону, Царю. Он любил и своё Государство и Царя-батюшку. И пусть этому Государству и Царю до него не было никакого дела, но он свято хранил верность им. Он, нищий и голодный разночинец — хранил, а кучка развращенных богатеньких дворянчиков, которые даже понятия не имеют, что такое сиротская доля, нищета и голод, покушаются на основы этой власти, на самого Царя-батюшку. Покушаются на единственное, что осталось в убогой жизни Алексея — на Веру! Пошел Петров с доносом к помощнику Попечителя Киевского учебного округа Михаилу Юзефовичу, в ведении которого находились такие дела. Юзефович был приятелем-покровителем и Костомарова, и Кулиша, которых называл среди активных заговорщиков Петров. Помощник Попечителя потребовал от Петрова написать заявление письменно, надеясь, что тот побоится оставить след на бумаге. Петров не побоялся и вернулся через неделю и представил письменный донос. Юзефович, демонстративно не читая, брезгливо отбросил исписанные мелким почерком листки и посоветовал Петрову передать их не ему, а самому попечителю, генералу графу Траскину. Зная, как трудно пробиться на прием к генералу, Юзефович надеялся, что теперь, наконец, Петров отстанет со своим доносом. Но настырный доносчик таки пробился к Попечителю. Граф принял Петрова, но разговаривать с плохо одетым, худым просителем не захотел. Величественно рявкнул, чтобы подал ему все, о чем хочет сказать, в письменном виде, как и положено, через канцелярию. Петров передал в канцелярию уже написанный донос. Через неделю (не только у нас бумаги маринуют) донос лёг на стол Травкина. И тут боевой генерал перепугался. В доносе речь шла не о сборище наивных, мучающихся бездельем, романтиков, а о тайном обществе, покушавшемся на государственные устои! И этот донос он сам лично додумался приказать оформить письменно и подать через канцелярию. То есть сам дал делу официальный ход и замять его уже не удастся! Пришлось Попечителю, как и положено, послать докладные начальнику III отделения графу Орлову и Киевскому генерал-губернатору князю Бибикову. Орлов прислал кн.Бибикову нарочного с просьбой немедленно, в присутствии помощника Попечителя Округа, произвести обыски у указанных в доносе лиц... Глухой ночью подняли Юзефовича с постели и отвезли в приёмную губернатора, где ему прочли приказ об обысках, которые надо будет произвести на рассвете. Прямо от губернатора. Юзефович побежал через утонувший во тьме город к Костомарову. Пока добежал, пока разбудил Костомарова, пока Костомаров привел себя в порядок и они начали жечь и прятать опасные документы, начался рассвет. Юзефович читал бумаги и говорил, что надо сжечь, а что спрятать. Слуга бросал самое опасное в огонь, а Костомаров искал место, куда бы спрятать отложенное. Неожиданно с грохотом разлетелись запертые двери и в комнату ворвался жандармский полковник с двумя жандармами. Юзефович как раз держал в руках рукопись «Книги бытия украинского народа». Костомаров схватился за сердце и стал медленно оседать. Только Юзефович не растерялся и протянув полковнику рукопись «Книги бытия» громко отрапортовал: «Профессор Костомаров только что сознался во всех своих преступлениях и в знак раскаяния добровольно отдел мне сию противоправную рукопись!». Жандармы перерыли все, но кроме пепла в печи, ничего предосудительного не нашли. Все равно забрали все бумаги, что были в квартире и увезли вместе с Костомаровым. Вскоре после обысков взяли всех, указанных в доносе Петрова. Для Афанасия арест был не началом, а продолжением черной полосы в жизни. Арестовали его, когда он возвращался в Киев после сорокадневной тризны по отцу, внезапно умершем на 67 году жизни. (Тот скончался за трапезой, так и не одолев запеченного, фаршированного черносливом и орехами гуся)... Взяли Афанасия в Переяславе, куда он заехал к брату Василию, и отвезли в Киевский централ. В его доме на Крещатике произвели обыск и изъяли письма сестры Кати, Кулиша, Белозерского, Гулака а также рукопись «И мертвым и живым»... Из-за смерти отца и ареста, у Марковича нервная лихорадка перешла в острую дискинезию кишечника. Пришлось его госпитализировать в больнице Централа и, в отличие от других арестованных братчиков, в Петербург на допросы его не этапировали. Допрашивали его здесь, в Киеве. В отличие от Андрузского, Костомарова и Кулиша, которые говорили все, что хотели услышать от них допрашивающие, Афанасий вел себя достойно и никого не оговаривал. Это по допросным листам говорливой троицы сделали вывод, что общество было пропитано Шевченковыми идеями о народной воле и свержении самодержавия. Но что характерно, их расспрашивали и они рассказывали только о тайном обществе, в которое превратилось Кирилло-Мефодиевское братство с приходом Гулака. Ни одной записи нет о братстве времен отца Феофана. Видимо потому молчали братчики, что помнили о церковном проклятии за нарушение обета молчания о нем. Да допрашивающие и не очень-то старались — ведь то, чисто просветительское братство, на первый взгляд, не представляло опасности для Российской империи, хотя именно оно подготовило почву для роста самосознания украинцев... Что касается Афанасия, то следствие имело неопровержимые доказательства его участия в тайном обществе и то, что он был в нем казначеем. При обыске у Пантелеймона Кулиша нашли листок с записью: «Взято у Марковича: для себя 25.08.45— 300 руб сер. Тогда же для Красковского — 400 18.10. для себя -150 1.03.46 для Красковского — 300 16.10.для его же -100 20.11.для его же -100 9.12.для его же -100 Всего 1450 рублей серебром». Из этой записи Леонтий Дубельт сделал вывод, что Маркович был казначеем братства. Сам же Маркович письменно показал: «Вот моя полная искренняя исповедь! Повторяю, что как к этому, так и ни к какому другому тайному обществу я не принадлежал и принадлежать не буду. Кольца для себя не делал, и если виновен в хранении непозволительных стихов и иногда в разговорах, неприличных ни моему званию, ни положению, то умоляю о Всемилостивейшем прощении, твердо надеюсь на милосердие Великого Государя и Богу и ему поверяю мою участь»... Допросить Марковича с пристрастием, чтобы доказать его причастность к обществу Дубельту не дал... сам царь. Кн.Орлов передал Николаю I, находящиеся в бумагах Марковича, письма его сестры Катечки Керстен. Они были пропитаны такой любовью к великой Родине, к Российскому государству, что пораженный император порекомендовал высшим сановникам учиться патриотизму у 16-летней девушки. Он приказал ее малолетних братьев-сирот устроить в Петербургский кадетский корпус на полный пансион, а ей выдать 1000 руб. серебром за патриотизм. Нам торочили о том, что Николай I поощрял доносительство. А он утвердил предложение кн.Орлова по Кирилло-Мефодиевскому братству о нецелесообразности щедро вознаграждать доносчика Петрова, чтобы не поощрять доносительство. Сироте Петрову было выдано 500 руб. ассигнациями да еще на 100 рублей увеличили пенсию его матушке, вдове жандармского офицера. Предоставили ему за тот донос должность младшего писаря в III отделении, а через год посадили за какой-то пустяк и сослали в Олонецкую губернию. Умер он в Стародубе на Черниговщине таким же нищим, каким и был до доноса. Афанасия судили не за участие казначеем в Кирилло-Мефодиевском братстве, а всего лишь за недонесение о тайном обществе. Тем более, что никто из друзей, и даже Кулиш, его не выдали. Все говорили, что кроме изучения народного фольклора он ничем не увлекался и политики чурался. Вася Белозерский показал на допросе: «Кроме необыкновенной любви к своей Родине, он не имел никаких замыслов, заботясь только о том, чтобы в других поддерживать чувство, его занимавшее». Сам Афанасий о друзьях говорил только хорошее. На вопрос, что связывало его с Кулишом, отвечал: «Я более других привязан был к Кулишу, а общий предмет занятий его с моим была народная южнорусская поэзия и южнорусский язык»... Сослали его секретарем губернской управы в Орел. Кстати, у Марковичей были земли в Орловской губернии, так что он фактически был отправлен к себе домой. Орловский губернатор князь Трубецкой настолько был похож на Василия Ивановича Марковича, и внешне, и характером крикуна-хулигана, добряка в душе, что Афанасий вскоре стал к нему относиться, как к отцу, да и тот отвечал ему взаимностью. Князь вытребовал из Киевского университета документы Марковича и уже через несколько месяцев тот был «произведен в коллежские секретари пол диплому на степень кандидата императорского университета св.Владимира». На следующий год Трубецкой повышает его до старшего помощника управляющего канцелярией, а еще через полгода производит его в титулярные советники. То есть карьерный рост Афанасия происходит так, как будто и не было никакого суда и никакой ссылки. Мало того, слухи о участии его в каком-то тайном обществе, создали над ним нимб романтизма, притягивающий, как мотыльков на огонь, молодежь. Вокруг него очень скоро сформировался кружок преданных друзей. Первыми были молодые коллеги по канцелярии — братья Якушкины, Михаил Стахович, Иван Павлов. Якушкины познакомили его с богачом-славянофилом Петром Киреевским, ставшим его лучшим другом. А юный гимназист-недоучка, младший писарь канцелярии Коля Лесков, ходил за Афанасием, как собачка. Но лучше я предоставлю слово великому русскому писателю, автору бессмертного «Левши»: «В Орел был прислан под надзор губернатора князя П.И.Трубецкого, студент Киевского университета Афанасий Васильевич Маркович, известный украинский патриот и народолюбец. Находясь под надзором, Маркович служил помощником правителя канцелярии Орловск4ого губернатора, при правителе Порохонцове. Маркович был коротко принят в доме Мордовцевых, где у всех тогда жили сильные малороссийские симпатии, доставлявшие в свое время повод беспокоиться местному жандармскому полковнику из поляков г. N. Афанасий Васильевич попал в Орел в ссылку по так называемой «Костомаровской истории» и был очень интересным лицом, — особенно для любителей малороссийского быта и малороссийской речи. Кроме своего интересного политического положения Афанасий Васильевич сосредотачивал в себе много превосходных душевных качеств, которые влекли к нему сердца чутких к добру людей, приобретали ему любовь и уважение всех, кто узнавал его благороднейшую душу. Литературное образование его было очень обширно и он обладал умением заинтересовать людей литературою. В общем отношении он принес в Орле пользу многим»... Афанасий помог Коле Лескову окончить гимназию экстерном. Получив аттестат, Коля смог переехать в Киев, о котором мечтал после рассказов Марковича. Выехали из Орла братья Якушкины, в свое имение удалился Киреевский. К Афанасию стало подкрадываться одиночество. Больше всего он скучал о Коле Лескове, к которому прикипел душою. Но вскоре Колино место заняла такая же недоучка Марийка Вилинская, которую выставили из Харьковского пансиона благородных девиц Мортелли не то «за безденежье», не то «за поведение». Пятнадцатилетняя девочка была представлена Афанасию на одной из званых вечеринок у тетки — крестницы Екатерины Мордвиновой. Вначале Афанасий не выделял ее из кружка щебечущих самовлюбленных девиц, хвастающихся своими нарядами и победами над поклонниками. Но девочка (правда, трудно называть Марию девочкой, ведь в том пансионе она не только успела лишиться невинности, но и постигла искусство обольщения) нашла все же способ выделиться. Тетка не жалела денег на наряды, стремилась, чтобы племянница выглядела изысканнее и богаче других. Марийка же отказалась от пышных нарядов и стала одеваться подчеркнуто скромно. Но эти скромные платья, пошитые у лучших портных, так соблазнительно подчеркивали ее не по возрасту развитые формы, что Афанасий, глядя на неё, невольно вспоминал свою первую Женщину, свою первую Любовь — Лизаньку де Олива. Марийка тоже положила на него глаз. У нее уже ходил в женихах толстячок Ергольцев, с которым она танцевала на всех балах. Отец Ергольцева имел большое имение с роскошным домом с колонами, прекрасным парком, обширными землями с 2 тысячами крепостных. Все это мог унаследовать сын. Но кто его знает, сколько проживет еще отец и сколько ждать того наследства. Поэтому с Ергольцевым она только танцевала на всех балах (злые языки говорили, что он был ее любовником). А вот с Афанасием она обсуждала литературу, историю родного края, России и Украины. Ей все, рассказываемое им, было так интересно! Она была в таком восторге от его рассказов, так увлеклась народным фольклором, что даже стала сопровождать его в поездках к Петру Киреевскому. Она с показным интересом вслушивалась в их славянофильские баталии и старательно кивала головой, одобряя то одного, то другого. Она очень рано усвоила истину — хочешь показаться умной — молчи! А Афанасий так описывает поїздки в «Воспоминаниях о П.В.Киреевском»: «В 1849 г., служа в Орле, я познакомился у одного из товарищей по службе с Петром Васильевичем, приезжавшим к брату его, собирателю народних песен П.И.Якушкину... Я чувствовал, что какой-то чудотворной струей приливает мне к мозгу мисль за мыслью, а к сердцу чувство за чувством. В то время я был болен телом и душой. Простодушно я обратися к нему с пробужденными мислями и чувствами. Признаюсь, очень обрадовался такому необыкновенному, такому доброму и світлому слушателю! Нечемо и говорить, что я уезжал к нему в Слободку (в 7 верстах от Орла) и по целым дням упивался его возвышенной беседой. — Бог мой! Какой греющей и возвышенной беседой!» Разомлевший от этих бесед. Афанасий перестал смотреть на Марийку, как на ученицу подростка, тем болем что и формы у нее были впоєне сформировавшейся женщины. И вот как-то осенним днем, когда заморосил противних холодный дождь, Киреевский предложил им не возвращаться в Орел, а погостить у него несколько дней. Мария, подумала. И согласилась. Афанасій сразу же с большой радостью принял предложение. Киреевский был богачом, в доме его было множество комнат, так что нашлись уютные спальни и гостям. В первую же ночь Марийка прокралась в спальню к Афанасию.Они стали любовниками. Афанасія до слез расстрогала ее история о том, что ее пьяный отчим, отставной унтер-офицер Дмитрий Дмитриев, лишил ее невинности, когда ей еще не было и 12 лет. Что именно из-за этого её мать Прасковья Петровна отправила ее с глаз долой в Харьковский пансионат. Отчим приезжал и туда. Именно из-за него её выгнали из пансионата. Именно из-за него матушка и на порог ее не пустила, а отдала тетке Мордовцевой. В отместку отчим, забрав все, что было у Прасковьи, исчез неведомо куда... .................................................... 1 2 3 4 5 6 7 |
