ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владислав СИКАЛОВ


ПИСЬМО К СЫНУ

Рассказ

Я родился в 1936-ом году. Ты наверняка думал, что у меня были мама и папа, но их не было. Я рос круглым сиротой, как и ты. Ни отца, ни матери не знал, совершенно не помню их лиц.

Мать пропала без вести, отец, композитор и музыкант, перед войной выехал в Бельгию. Как ему удалось это — неизвестно. Факт один — эмигрировал.

Здесь папу не исполняли, и ничего от него не сохранилось, ни фото, ни писем. У меня нет даже дня рожденья. Никто и никогда не говорил мне, какого месяца и числа я родился. Не знать об этом — какое-то особое состояние памяти. Вернее, беспамятства. Это беспамятство высшего порядка. Ты словно бы появляешься из ничего, рождаешься где-то в ионосфере. У тебя только два варианта: падать или взлетать выше. Можно привести и такое сравнение: троеточье. Ты чувствуешь себя предложением, начатым с троеточья. И в отличие от других детей — с полной ясностью осознаешь, что до тебя не было ничего. И ничего не будет после.

Детство мое было смутным, я мало что помню. С пяти лет занимался скрипкой, моя тетя очень хотела, чтобы я играл на скрипке. После школы поступил в консерваторию. При всех лишениях, которые я испытывал, это было, наверное, самое безоблачное время в моей жизни. Наивный ребенок, я был счастлив просто оттого, что держу в руках скрипку. Возможно, этому способствовало еще и то, что люди, которые меня окружали, были вполне порядочные. Все наши профессора, преподаватели... Их нельзя было назвать ремесленниками; они были воистину религиозны. Наверное, тотальный атеизм — вопреки чаяниям властей — рождал предельно явственное восприятие Космоса.

У меня был очень хороший преподаватель по скрипке, Лев Константинович Вороной. Никогда я не видел его раздраженным, был он человеком аккуратным, невероятно щепетильным и полностью находящимся в музыке. Возможно, благодаря ему на третьем курсе я открыл для себя, что музыка, в сущности, есть выражение высшей справедливости в звуках, выражение закона труда. Это произошло во время семестрового экзамена. Я должен был сдать отрывок из каприччио Паганини, пробный камень для любого музыканта. Трудность я почувствовал сразу же, как только приступил к работе. У меня особенно никак не получался один фрагмент. Перед экзаменом я играл его всю ночь, играл одно и то же, как сверчок. Скоро я вконец обессилел; фраза была точно заколдована: если выходила глубина — пропадала легкость. Я перепробовал множество вариантов. И наконец под утро у меня это получилось. Еще не веря, я сыграл произведение раз. Потом другой. А оно такое идеальное! И тут вдруг я понял, что Бог — есть, и что Бог — это труд. Это было ошеломительно! Я присел на табурет и первый раз в жизни заплакал.

Заплакал потому, что понял, во-первых, очевидность этого закона, во-вторых, очевидность того, что его нарушение является источником всех бед. Движение цивилизации раскрылось для меня как планомерное и непрекращающееся нивелирование принципов труда перед лицом времени.

Я увидел, что труд — это знание, которое можно накапливать в себе и передавать другим поколениям. И кто-то накапливал его до меня. Ведь не могло же это взяться ниоткуда!

Но кто были мои отец и мать? Я не знал. Всякий раз, пытаясь вообразить родителей, я терпел неудачу. Мое сознание словно бы уходило под воду, в глухую бесцветь, где я обнаруживал единственное: упругий и безжалостный ток времени. Оно захватывало меня так, как захватывает ныряльщика холодное и сильное течение, чистая, бесчеловечная стихия, несущая в себе привкус чистой смерти. С этой точки зрения и диктатор был жертвой. Как бы ловко ни работала пропаганда, она не могла обмануть время. А значит — и человека, который в одночасье постиг его механизм.

Разумеется, ты ждешь «разбора полетов», что я буду сейчас бранить историю, все выскажу, все изолью, но этого не будет. По той простой причине, что эта тема не достойна анализа. Лично для меня Сталин и Система никогда не были чем-то незыблемым. И если я и ужасался перед какой-нибудь грозной силой, то это была сила чудовищной внутренней пустоты, сила немощи, проявлявшаяся в жажде свободы. А государство — оно было, может быть, чем-то самым хрупким, непрочным, колоссом на глиняных ногах. Это ощущение усилилось, когда Сталин, заявленный как бессмертный, умер, и в холле нашей консерватории его голову заменили на голову Ленина. Трагично и забавно. Но не более. Я увидел, что вожди меняются. Что они — суть одно и то же. Что тела их подобны гигантскому канделябру, куда ввинчивают новые лампы. Что глава государства служит главой некоей вполне смертной машины, на худой конец, — главой истории, но никогда — главой времени. Внезапно я постиг некое невероятное метафизическое превосходство понятий «отец», «отцовство». Ведь, в отличие от «отца народов», мой отец, к примеру, не мог быть ни свержен, ни заменен.

Спусковым механизмом для меня послужило известие о том, что мой отец был музыкантом, трагически погибшим, учился здесь, в консерватории, где учился теперь я, и его дипломная работа находится в архиве. Точнее — она там погребена (в войну неподалеку разорвалась бомба). Об этом рассказал мне Лев Константинович, симпатизировавший мне, после занятий, вечером, полушепотом. Я, конечно, сразу: «Расскажите, каким он был!» Нет, он не знал его лично, даже не бывал на его концертах. «Вы извините, — сказал Лев Константинович, — может быть, это будет неприятно для вас, но я боялся. Он всегда был опальным...» «Но хоть что-нибудь вы о нем знаете?» Профессор опустил голову, пожевал губами. На том разговор и закончился.

Много раз я пытался проникнуть в архив, но — безуспешно. В конце концов, мне помог случай. Это было чудо — одно из тех, что вымаливают у Бога и долго ждут. Мне поручили работу. Работу в архиве! Помню, тогда, после разговора с директором, я был так взвинчен и потрясен, что не мог идти на занятия.

В архиве меня ждало разочарование: ни одного диплома, все они были переведены в другой отдел. Я корил себя за преждевременную радость: действительно — не могли же перед студентом «засветить» выпускные работы. Не могли, и все! Мне доверили только документы и деловые бумаги. Я сортировал их, а специальная комиссия, назначенная ЦК, устанавливала их авторство. Кроме того, мне поручили приводить в порядок стеллажи. И вот как-то раз, копаясь в них, я случайно наткнулся на свою фамилию. То был кусок картона с надписью — «Эдуард Огенторн». Мне пришлось еще раз перечитать ее, чтобы поверить своим глазам. Без сомнения, это была обложка диплома. Мне показалось, что за самый краешек серпантина я ухватил утекающую историю. Что же произошло с дипломом? По всей видимости, он выпал, затерялся где-нибудь здесь, в подвале, среди комьев земли, пыли, сваленных в кучу бумаг. Может, попробовать поискать? Я стал на колени и принялся, метр за метром, разгребать мусор. Наверное, часов шесть я перебирал обломки, копаясь в прахе чужих сочинений. Никогда в жизни я не имел дела с землей или пылью. Никогда в жизни я не рыл так вдохновенно. Я забыл о том, что у меня руки музыканта, — теперь у меня были в первую очередь руки сына.

...................................

«Как помирал исламист» — «Письмо к сыну» — «Ангелина»«Лицо»

Если Вы хотите прочитать рассказ полностью, можете загрузить его на свой компьютер, щелкнув на ссылке справа. Текст в формате Word, размер zip-файла 43 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com