ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владислав СИКАЛОВ


КАК ПОМИРАЛ ИСЛАМИСТ

 1    2    3    4

В этот вечер Виктор (так его звали) был истерично весел, с оттенком бахвальства. Начались красочные описания тамошней жизни. Рассказы перемежались тостами. Компания порядком захмелела.

— Скучная страна, — в шутку и как бы нарочно (видимо, для того, чтобы подзадорить Виктора) ввернул внук Владислава, закуривая сигарету. — Все от сторожей до министров одинаково думают, говорят, отдыхают. Полное единообразие! Однородность, так сказать, душевной выделки... Нет, если бы Света захотела, пусть бы ехала сама; я бы ее отпустил.

Многие возразили: ну какая же у американцев однородность, а кто-то заявил с той усредненной мудростью, которая всегда на языке: «В Америке есть все!»

Виктор вмешался.

— Поверьте, женщине нечего делать за границей одной, — заявил он. — Там нужны мозги, а у женщин они отсутствуют. Женщина может уехать только вместе с мужчиной, как придаточное звено, осуществляющее быт; по-моему, это совершенно очевидно...

Кто-то фыркнул, кто-то засмеялся, но, кажется, никто из женской половины не обиделся всерьез.

Виктор тем временем продолжал школьничать.

— Нет, правда! — воскликнул он. — Как говорится, лицо женщины — сладкое блюдо, все остальное — жаркое. Читайте Мопассана! Да, наших женщин любят — особенно восточные мужчины — но за что? за их округлости, выпуклости. За здоровую коровью полноту! Вот хотя бы за такую, как у тебя, Свет!

И подкрепил свои слова комическими жестами.

Светлана покраснела, румянец с ее щек переполз даже на лоб, рассеиваясь по нему бледно-красными бесформенными пятнами. Но краска сошла быстро, и вечер, споткнувшись, весело побежал дальше. Американского счастливца было не удержать. Виктор озорно оглядел сидящих за столом и, обращаясь к косо мерцающим очкам Владислава так, словно бы искал у них поддержки, с напускной виноватостью изрек:

— Видели? Я же комплимент сделал... — он вытер салфеткой губы. — Заметьте, когда говоришь о мозгах, точнее, об их отсутствии, барышни не обижаются, все сходит с рук, но стоит «пройтись» по фигуре — и не оберешься беды. Вы понимаете? Какой поворот ценностей! Оказывается, для нас важны наши мозги, для них — ...!

— Прекрати, прекрати.

— Нет, почему. Я же прав. Мужчины на земле — нечто вроде касты. Они, как евреи, в определенном смысле. А женщина — это остальные нации, лучше или хуже, или совсем плохие, безыдейные. Ведь женщина, как правило, не способна жить идеей. У нее нет патриотизма. Женщина-профессор — нонсенс. Видал я умных женщин, но все они имели на себе печать мужского кода поведения.

— Витя, ты прирожденный оратор!

Виктору закинули: сам-то-де он собирается показать пятки родной стране!

— Я — другое дело, — верховодил Виктор. — Я программист; если меня хотят где-то видеть, значит, я там нужен, вот и все.

— Все вы так: ваш патриотизм заключается в том, что вы предпочитаете, повизгивая от комфорта, нахваливать родину на расстоянии, — брякнул кто-то.

Виктор среагировал немедленно:

— Всякий зритель, глядя на канатоходца, подспудно желает, чтобы тот упал и разбился! Разве я когда-нибудь называл себя патриотом? Владислав Владимирович! Прошу вас, поддержите меня!

В это время по телевизору стали передавать отрывки из оперы. Владислав жадно всматривался в превосходную драму, стараясь не обращать внимания на разговоры. Услышав, что к нему обращаются, он вздрогнул...

— Кстати, друзья, а вы знаете, что в Штатах оперу, как правило, и уже давно, исполняют в современных костюмах? — сменил Виктор тему. — Случается, и до бесстыдства доходит... Дездемона дезабилье... и прочее... Нет, ребята, мы с вами определенно живем в каменном веке.

— Я вообще, мягко говоря, не большой поклонник оперы, но, по-моему, дезабилье лучше, чем бальные платья, — заметил внук Владислава. Виктор возразил:

— А по-моему, опера — одна большая условность, и нельзя эту условность ломать. Ни на одном из уровней! Да, это музыка, это вокал, но это и кринолин, и грим. Убрав последнее, мы развязываем эксперименту руки: теперь, чего доброго, кому-то придет в голову устранить само искусство оперного пения, которое тоже достаточно консервативно и кому-то может показаться старомодным, и на оперной сцене начнут кричать... ворчать... разговаривать. Нет, подумайте: да разве, если приходишь в оперу с улицы и видишь улицу на сцене, — разве улица становится от этого менее шантрапистской?..

— Дав-вайте у дедушки спросим! Он-то т-точно бывал в опере чаще, чем все мы вместе взятые, — обронил кто-то заикаясь. Виктор возвысил в руке бокал со спиртным: — Однако, друзья мои, не следует забывать простую вещь: кто наслаждается произведениями искусства как таковыми, тот обыватель и невежда; его выдают такие клише, как «райская музыка» и тому подобное...

— Гадкий у вас разговор, — оборвал его Владислав, — и трусливый. Верные вещи говорите, да с неверной интонацией. От этой неверной интонации все беды. Это я вам как человек, проработавший в театре, говорю.

Владиславу подумалось, что он сказал очевиднейшую вещь, однако реплика произвела эффект разорвавшейся бомбы. Внук обдал Владислава кипяточным взглядом и тут же отвел глаза. Светлана закрыла лицо руками. Елена вся мягко обратилась к Владиславу: не стоит.

— Лицемер! — процедил Виктор (он знал, о чем говорил) и выдохнул после некоторого молчания: — Извините... — и обвел взглядом стол, синкопой пропуская Владислава; таким образом он давал понять, что желает извиниться перед всеми за Владислава, а не перед Владиславом за себя. — Да... Вам не кажется, что вы живете под гипнозом одного человека? Каждый имеет право на свою жизнь, в конце концов. Почему кто-то должен лицензировать наши поступки?

— Так, Вите больше не наливать!

— Что «не наливать», «не наливать»? Погодите, я еще под это философскую базу подведу... Я много где бывал и знаю. Мир устал от крайностей. В целях самосохранения лишнее отсекается. Двадцатый век отлично показал, куда ведет путь идей. Все скомпрометировано. Любая идея больше не идея, но — плаха, простите за красное словцо.

— Посмотрите на него! — восстала женская половина стола. — А сам только что пенял на женщин за их неспособность жить идеей! Витя, окстись!

«Витя» только рукой махнул и продолжил без паузы: — Цивилизованный мир давно это понял. Никаким калачом ты его в идею не затолкаешь, не положи ты поверх этого калача хоть грош. Политика Европы на сегодня «по умолчанию» такова, что позволяет человеку жить срединой. Качественной срединой! Творческой. Не той, что от среднестатистического, умственно обедненного большинства, а той, что выступает в оба края, заходит и в эмпиреи. Вот панацея от бед! Все счастливы: и те, кто недотягивает, и те, кому нужно немножко больше. Последние смирились, ведь компромисс обаятелен, и за детей не так страшно... Никаких «велосипедов». Никакой достоевщины. И я, как все. Пусть! По крайней мере, никто никому... Так нет же, должно все разом испортиться! Должен найтись этот тяжелый, как подбородок, черный взгляд, обхвативший нас всех своей железной скобой. И дело вовсе не в диалектике! Я вам скажу... Я много над этим думал. Психотропная диверсия ислама — вот что это такое. Поверьте мне! Поверх средней жизни, рейтинговых удовольствий уже давно стелятся облака войны. Войны тонкой. Невещественной. Да почти и невидимой. Как радиация. Но окончательной... И ведут ее, как водится, несколько сторон. И вот, какая-то идеологическая стрела из исламского колчана попала прямо в склеротический сосуд нашего дедушки... Господи Иисусе, да среди нас исламист!

Виктор открыто посмотрел на Владислава. Владислав открыто посмотрел на Виктора. Все при этом открыто посмотрели на Владислава. Владислав спрятал ответный взор.

— Это к вопросу об интерпретации культур, — снова заговорил Виктор в каком-то исступлении. — Все мы живем и думаем, что только так и можно жить. А где-то рядом невидимо присутствует тот, чье сознание структурировано настолько четко и жестко, что твое собственное существование рядом с ним становится немыслимым. Плиткой можно покрыть тротуар в городе. Но попробуйте покрыть плиткой горы!.. Ха-ха, попробуйте заасфальтировать! Честно и откровенно — мне страшно оставаться в Штатах! Клянусь, страшно! Глаза, которые повсюду следят за тобой, но которых ты не видишь... Это и есть ужас. Когда в глаза противника нельзя посмотреть... Невыносимо жить, когда знаешь, что за тобой следят. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь, каждый шаг наматывается на чей-то клубок. Может, ну его к бесу, а?

Разговор из ернической шутки грозил перейти в тягостное объяснение. К счастью, компания была навеселе, и беседа строилась без гвоздя и отвеса. Никто не пытался унять Виктора; в той семье он имел прецедент успеха, а успех не оспаривался. Только Максим, душой пристоящий Владиславу ближе остальных, выказал недовольство; видно было, что он тяготится обществом:

— Витя, все, что ты говоришь, вполне серьезно, но... не к месту. Отец прав, ты взял не ту ноту. Кончай камышиться, в доме именинник. Мы совсем забыли, зачем тут собрались. Давайте сменим тему. Давайте за именинника выпьем!

На Максима зашикали: пусть! у человека радость! пусть бузит! а мы выпьем за отъезжающих в лучший, благой край; пусть им трафит!

— Да не верю я вам, — как бы в шутку бросил Виктор, но тогда на его слова не обратили внимания. — Могу поспорить с кем-нибудь: вот уедем мы, никто из вас даже не позвонит нам; будете вспоминать за столом, на пьянках, пить за меня, но позвонить не позвоните.

— Это почему же?

— Денег будет жалко! — уже вовсю рассмеялся Виктор, не скрывая, что шутит. — Коннект со Штатами-то — ого! Без штанов останетесь...

— Витя, а мы тебе будем письма писать... мелким почерком! Ха-ха-ха!

— За Витю и его Веру! Вере привет! (Веры, счастливой жены Виктора, в тот вечер не было за столом). Мужества ей и стойкости! Давайте выпьем за решительных женщин!

Кто-то предложил: за жен декабристов!

— Нет, декабристов нам не надо! — засмеялась сестра Виктора.

— Кстати, Витя, — пикировал внук Владислава, — твоя теория терпит крах! Что ты можешь сказать о женах декабристов? Не означает ли наличие у этих благородных особ ума и преданности хотя бы частичную реабилитацию всего женского рода?

Виктор адресовал пикировщику презрительный взгляд, и тот остался без ответа.

Слово дали Владиславу.

— Давайте за Андрюшку выпьем, — произнес он очень медленно, поднимая в узкой и красивой, но нервной руке свой бокал, — пусть его жизнь будет целостью двух взаимоисключений: он должен быть тверд на пути, который изберет, но думать, не переставая, над тем, куда уводит этот путь и не оставить ли его. Подобная установка рождает зрелость.

— Мудро! Как всегда, мудро, дедушка! Аплодисменты!

Компания загалдела, и обстановка разрядилась.

— А я бы все-таки уехала в Нью-Йорк, — неожиданно заявила сестра Виктора, когда тост был «выпит».

Все почему-то посмотрели на Владислава.

— Дедушка, а ты?

Глаза у Владислава щипало от старческих обид и дыма, как если бы кто-то дергал за веки. Он не знал, что ответить, но все ждали ответа; тогда, поправляя очки, он произнес странную фразу:

— Не знаю. Но всегда лучше тому, кто и у себя дома чувствует себя бездомным. Для этого нужно избавиться от колониального мышления и вопреки всему, даже до смерти, быть первым первым, а не первым вторым или первым третьим.

Он снова поправил очки. От неловкого движения те съехали и сидели теперь криво, делая Владислава похожим на рассерженную стрекозу.

Владислав дождался перемены разговора и потихоньку вышел, стараясь не привлекать к себе внимание; все, однако, это заметили. Виктор метнул в спину уходящего насмешливый взгляд.

— Не надо, — вступилась Елена, — не трогайте больного человека.

Вечер потек своим чередом; гости «камышились», стараясь перещеголять друг друга в остротах; больше всех не унимался потенциальный насельник страны заходящего солнца, гарцуя по чужим языкам, как по мощеной; описывать эти беседы бессмысленно, давайте лучше вернемся к нашему герою.

Закрыв за собой дверь только что посещенного туалета, с мыслью: «Единственное место в этом доме, где не душно», — Владислав проследовал в ванную, долго полоскал под краном руки, вытирал их полотенцем, но в гостиную уже не пошел. Он устроился в пустой комнате, до которой лишь издали долетал гул застолья, плотно прикрыв за собой дверь и объяв себя таким образом кромешной тьмой, как гробовыми досками.

Скоро Владислав успокоился, задремал.

Ему приснилось, что он уехал в деревню.

Владислав любил деревню. Сейчас, стоя посреди сада, он залюбовался садовыми деревьями в сочетании с зелено-голубыми соснами вдалеке, чьи верхушки чуть колыхались в небесном покое.

— Попробуй этот сорт, очень вкусные, — это была Елена. Она протягивала Владиславу два яблока. В глазах жены и в яблоках, тоже походивших на глаза, было что-то почти родственное. Владислав ощутил, как расползается его рот в улыбке, как он улыбается во сне, увидел свою руку, берущую яблоки; одно из них он поднес ко рту и ощутил запах... царственный запах простого яблока.

— Ты боишься смерти?

— Конечно, боюсь.

Дети выбежали встречать всадника из далекого похода. С благородной усталостью тот спешился и улыбнулся усталой запекшейся улыбкой. Его конь поводил оливковым с пенкой белка глазом, глянцевея в лучах заходящего солнца. Хозяин похлопал красавца по круглому боку; вот, отвечая на детское боязливое хотение, всадник усадил семилетнего в седло. Карий корабль двинулся, поплыл по улице со сдержанным благородством, но тут… мальчик зашатался, испуганно запрядал руками и с душой в пятках упал, как яблоко, в крепкие надежные ладони.

Дальше был черед Владислава. Бодро, по-рысьи, как семнадцатилетний, он подбежал к скакуну и мигом его оседлал. Коротко, как прирожденный наездник, не раздумывая вскинул руками, в которых были зажаты невидимые поводья, и рубашка, поймав ветер, запузырилась.

И тут в его безмятежный сон точно властная рука вмешалась: схватив сюжет под уздцы, она развернула его в противоположном направлении. Владислав развернул коня и галопом пустился просто на детей. Дети брызнули в стороны. Из дома на визг стали выбегать взрослые. Кто-то крикнул: «Пожар!» Дорога под копытами текла, как горная речка, и обрушивалась позади, как водопад, может быть, в преисподнюю. На дороге остался только самый маленький, в панике его позабыли оттащить, а сам он еще не умел бояться.

— Ма, — пролепетал он, указывая пальчиком. — Деда цок-цок, ту-ту-у... Исс-ссла... Исс-ссла...

Потом все расплылось, засиреневело и смешалось.

Владислав гудел во сне, как орган, и сучил ногами, ковыряясь в тапочках.

Проснулся он с тяжким и одурным чувством, будто глотнул целиком карпа в чешуе. И когда он проснулся, ему показалось, что он не в кресле, а в футляре гроба.

Разбудила его упавшая на пол полоска света. В комнату заглянул виновник торжества, семилетний Андрей.

— Это ты, Андрюша?

— Я. Ты не видел мою машинку?

— Машинку... Нет, не видел.

— Дедушка, почему ты ушел? Что ты здесь делаешь?

— У меня голова болит, — соврал Владислав.

— Тебе принести таблетку?

— Спасибо, Андрюша, не надо.

Андрей обошел вокруг кресла, обнаружил за его спинкой игрушечный автомобильчик, объехал с ним вокруг кресла и вместе с находкой устроился на коленях у деда.

— Это дядя Витя мне подарил, — похвастался он. — Видишь, вот тут выдвигается... А тут мигает... Правда, интересно дядя Витя про Америку рассказывал? Давай поедем в Америку.

— Зачем, малыш?

— Дядя Витя говорил, там лучше.

— Что значит — лучше? Так не бывает...

— Бывает!

— Ты считаешь? А вот подумай... Человеку в жизни нужно выпить две чаши: горькую и сладкую. Что делают большинство? Они начинают со сладкой и выпивают ее всю, до последней капли, отстраняясь от горькой чаши, не замечая ее реальности. Но ведь потом все равно нужно приниматься за горькую!

— А ее нельзя не пить? — серьезно спросил Андрей.

— Нельзя.

— Почему?

— Почему? Ну, вот ты же не можешь сразу стать взрослым.

Сделать так, чтобы тебе было семь лет, а потом сразу тридцать семь? Вероятно, так задумано...

— Кем задумано?

— Богом.

— Папа говорит, что Бога нет.

Даже в темноте Владислав различил, с какой взрослой требовательностью ребенок посмотрел ему в глаза.

— Дедушка, почему ты ото всех прячешься?

— Да не прячусь я... Я актер, иногда мне нужно побыть одному, посидеть в тишине, просто чтобы войти в роль.

— Ты обманываешь... Ты ведь не играешь давно.

Владислав удивился: он, бывший актер, не мог заговорить ребенка: тот чувствовал малейший поворот в интонации.

— Ты прав, — заговорил он, стараясь держаться как можно искреннее. — Я тебя обманываю. Все с точностью до наоборот. Теперь мне нужно быть одному, чтобы вытряхнуть из себя все свои роли. Я устал играть…

— Зачем же ты стал актером?

Вопрос Андрея был прям и прост. Владислав, с которым разговаривали вообще редко, а тем более так заинтересованно, был растроган избытком внимания и одновременно обескуражен детской прямотой. Словно бы теплый дождь пролился, забарабанил по его плечам, спине, рукам… Что-то переключилось в нем, он понял, что перед ним не маленький зверек, детеныш зверя, а сама беззащитная, пытливая, всасывающая душа в тонкой оболочке. Детство было открыто, оно зияло. С неловкостью взрослого, который неожиданно бросил мямлить сквозь улыбку, Владислав признался:

— Да, я все вру.

— Все?

— Абсолютно все.

— Ты говорил, что любишь меня. Так ты врал?

— Врал. Я люблю смерть... Вот что: давай говорить сначала.

— Это как?

— А вот так. Как взрослый со взрослым. Я хочу рассказать тебе кое-что. Будешь слушать?

— Да.

— Ну, слушай. Однажды я был в Эрмитаже. Знаешь, что такое Эрмитаж? Много-много картин и скульптур со всего мира. Длинные коридоры, огромные залы. Можно ходить днями, и всего не увидишь. Но увидеть мало, нужно еще почувствовать, проникнуться. Так, как проникся я...

Это были три беременные старухи. Образец средневекового творчества. Кажется, они были сделаны из дерева. Вырезаны из древесного ствола. Такие мерзкие, отталкивающие фигуры. Их безобразная старость, беременность были гротескно подчеркнуты. Вдобавок те странные старухи смеялись... И вот, когда я на них смотрел, мне придумался образ: беременная смерть, рождающая жизнь. До такой степени надрывно сочетались разлагающееся, уже деформированное тело и еще не сложившееся, зачатое тело новой жизни... Я почувствовал вдруг словно бы оба полюса одновременно — уходящее и новое, умирающее и рождающееся, всю эту извечную неготовость бытия, словно опару хлебов... Знаешь, что такое опара, малыш?..

...................................

 1    2    3    4

«Письмо к сыну»«Ангелина»«Лицо»

Пластиковый погреб onix цена elitpolimer.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com