ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Андрей ШИТЯКОВ


СЫН ГОРОДА ПОТЕРЯННЫХ ДУШ

Френсис Скотт Фицджеральд

 1    2    3

Он прекрасно осознавал это и сам вложил в уста своего отца фразу: «...Если тебе, вдруг, захочется осудить кого то, — сказал он, — вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты...»

(«Великий Гэтсби»)

И, вместе с этим, он прекрасно понимал суть Нью-Йорка, контрастную, диалектическую и трагически-обреченную.

«...Еще два года минуло, и в темный осенний день Нью-Йорк опять предстал перед нами. Таможенники были непривычно вежливы; сняв шляпу и почтительно склонив голову, я принялся бродить среди гулких развалин. Несколько юнцов, попавшихся, словно привидения, мне навстречу, все еще притворялись, что они живы, но слишком уж напряженно звучали их голоса, слишком пылали щеки, чтобы не почувствовать бездарности этого маскарада. Последним обломком карнавальной эпохи были вечеринки с коктейлями, но и они лишились смысла, и звучали на них лишь стоны раненых и вопли корчащихся в агонии: “Пристрелите меня! Господи, да пристрелите же меня!” Или: “А вы знаете? Акции «Юнайтед стейтс стил» упали еще на три пункта”. Мой парикмахер опять брил клиентов в своей мастерской, а метрдотели снова с отменной вежливостью приветствовали посетителей, если только находилось, кого приветствовать. Над руинами, одинокая и загадочная, точно сфинкс, высилась громада Эмпайр Стейт Билдинг...»

(«Мой невозвратный город»)

Он, как и Мелвилл, видел в Нью-Йорке «Пекод», с его многоцветной и многоголосой «командой дьяволов», стремящийся покорить себе весь мир и стать выше Бога, с некой оптимистичной неотвратимостью, идущей навстречу своему Белому киту.

Но масштаба «Пекода» для Скотта Фицджеральда уже мало — ему был нужен «Титаник» — громадный и обреченный, представляющий из себя смешение наций, рас и вер, одновременно — надежда техногенной цивилизации и ее провидческая катастрофа. Потому и описана в «Последнем магнате» эта трагично-афористическая сцена:

«..А зеленая надпись “Пристегнуть ремни. Не курить” зажглась уже давно — со времени влета в циклон. — Слышал фамилию? — взорвалось очередное нервное молчание Шварца. — Какую фамилию? — спросил Уайт. — Которой он назвался. “Мистер Смит”. — А что? — спросил Уайт. — Ничего, — дернулся Шварц. — Просто мне показалось забавно. Смит. Ха-ха...— Более безрадостного смеха я никогда не слышала...»

Очевиден намек автора на Эдварда Смита, капитана «Титаника».

На тесном «Пекоде» Мелвилла нет места ксенофобии:

«...Но тут надо отдать Стару справедливость, у него потолок постановочных расходов — небо, в самом буквальном смысле. Брока слишком долго работал с евреями, чтобы верить басням об их мелочной прижимистости...»

(«Последний магнат»)

Но пассажиры этого «Титаника» еще пытаются спастись и уйти от предсказанного и неминуемого — в «Последнем магнате» Фицджеральд показывает их наивные, и заведомо обреченные на провал, попытки спастись:

. «...“Я знаю, что мы с мамой сделаем, — сообщила она стюардессе по секрету. — Мы укроемся в Йеллоустонском заповеднике и будем жить там простенько, пока все не утихнет. А тогда вернемся. Не убивают же они артистов?”...»

Или:

«...Если армия безработных ветеранов захватит Вашингтон, то у юриста наготове лодка, спрятанная на реке Сакраменто, и он на веслах поплывет в верховья, пробудет там месяц-другой, а потом вернется, “поскольку после революций всегда требуются юристы, чтобы урегулировать правовой аспект”. Режиссер настроен был более пессимистически. Он заранее припас старый костюм, рубашку, башмаки — свои ли собственные или взятые в костюмерной, он умалчивал — и собирался Раствориться в Толпе...»

При всей своей наивности и неосуществимости, первый план, значительно реалистичнее второго, ибо легче скрыться в лесу, чем Раствориться в Толпе, так как вы либо будете узнаны и уничтожены толпой, либо станете ее частью — тенью Города Потерянных Душ.

Уже тогда, во времена Фицджеральда, Нью-Йорк стремился стать Четвертым Римом, но, сейчас, мы видим, что это не Четвертый Рим, а Новый Вавилон. Вавилон, который должен быть разрушен!

Настоящий Вавилон — город блудниц и наркоманов, где уродуют, как могут то, на чем он стоит? Язык Шекспира и По, пишут: «Fak U» на изгаженных стенах, с валяющимися под ними окурками...

И нет ему спасения!

И совсем не важно, кто будет для Нью-Йорка «Белым Китом» — Германия, Россия, Китай, Арабский мир... Его жители посягнули на самого Бога, восстав против него, а Он всегда найдет исполнителей Своей воли.

И Скотт Фицджеральд стал не только грозным пророком и жертвой Нью-Йорка, одновременно, он был еще и певцом своего города.

Когда Фицджеральда спрашивали, почему он пишет о Нью-Йорке, он отвечал, что пишет о том, что любит и знает.

Действительно, Нью-Йорк во времена Фицджеральда был даже не визитной карточкой, а лакмусовой бумажкой Америки.

Со всеми своими внутренними противоречиями — глубоко диалектический по сути — таким Скотт Фицджеральд знал, любил и описывал Нью-Йорк.

Для писателя Город был Символом — со своим богатством и нищетой; с колоссальным научно-техническим прогрессом, на фоне которого еще более удручающе и катастрофично смотрелась духовная деградация.

«...Был Нью-Йорк, куда студенты наезжали поразвлечься, все эти его ресторанчики — “Бастаноби”, “Шенли”, “У Джека”,— и мне он внушал ужас, хотя, что скрывать, я и сам в пьяном тумане не раз скитался по нему, но всегда при этом чувствовал, что предаю свои же стойкие идеальные представления. Сам не знаю, зачем я это делал, но, наверно, не из распущенности — просто какой-то зуд не давал мне покоя. От тех дней не сохранилось, пожалуй что, ни одного приятного воспоминания; не зря Эрнест Хемингуэй заметил как-то, что кабаре нужны лишь для того, чтобы одиноким мужчинам было где сводить знакомство с нестрогими женщинами, в остальном же — это попусту растраченное время да скверный, прокуренный воздух...»

Скверный воздух, через который не видно Солнца...

Восприятие Фицджеральдом Нью-Йорка было еще более глубинным — это не только Город, не только, Америка, но и вся Земля. Между мировыми войнами, тогда, она и вправду задыхалась, как задыхается сейчас, может быть, в предчувствии Третьей?

Но от множества своих современников Скотта Фицджеральда отличала любовь к описанному предмету. И он писал мир, с Нью-Йорка, так же, как всех своих главных героинь с Зельды Фицджеральд. И так же, как Мелвилл, когда, после выхода романа, кашалот потопил китобойное судно, воскликнул: «Неужели мое искусство воскресило это чудовище»; так же как сам Фицджеральд считал своей виной безумие Зельды, он чувствовал ответственность перед Городом, неоднократно спрашивая себя, не он ли причина того, что трагические предвидения сбываются?

«...Что ж, возможно, мне предстоит когда-нибудь вернуться и пережить в этом городе что-то новое, о чем я пока только читал. Но сейчас я могу лишь с грустью признать, что прекрасный мираж, с которым я жил, растаял. Вернись, о, вернись, мой образ, сверкающий и белый!»

Но вернуться ему было не суждено... И вины автора здесь не было. Он только видел Правду — она была, есть и будет — она объективна.

Фицджеральду, же, как шекспировскому Гамлету, оставалось воскликнуть: «Но я ее любил!» Да, любил, но не в его силах было что-то изменить; его почти детская любовь не могла растопить лед белых небоскребов Города:

«...И был паром, медленно плывущий на рассвете через Гудзон от джерсийского берега — самый первый из открывшихся мне символов Нью-Йорка. Прошло пять лет, мне уже исполнилось пятнадцать, и школьником я снова приехал в этот город, чтобы посмотреть Айну Клэр в “Квакерше” и Гертруду Брайан в “Печальном мальчике”. В обеих я был влюблен меланхолично и безнадежно и, совсем запутавшись в своих чувствах, никак не мог разобраться, в кого же из двух больше, вот они и стали чем-то единым и прекрасным — девушкой, еще одним из моих символов Нью-Йорка...»

Нет, его любовь была, пусть, инстинктивной, но глубинной — он любил Нью-Йорк всем сердцем. И был обреченный крик: «Вернись!!!», звучащий отчаянным эхом в мертвых кварталах Города, возвращающийся и ранящий сердце. А через свое сердце, через свою боль, автор пропускает окружающий мир, так как это делает художник, превращая себя в линзу, сквозь которую мы видим правду.

Как художнику Слова, ему было позволено предвидеть, но было ли это легко Френсису Фицджеральду как человеку?...

Он еще любил, еще надеялся... Хотя, к концу жизни человек не боится смерти, не потому, что, устал, а потому, что в конце теряет самое дорогое, что есть у живого человека — собственные иллюзии.

«Война была позади, она окончилась победой, и великий город-победитель был увенчан триумфальными арками и усыпан живыми цветами — белыми, красными, розовыми. В эти долгие весенние дни возвращавшиеся с фронта части маршем проходили по главным улицам, предводительствуемые сухой дробью барабанов и веселой гулкой медью труб, а торговцы и клерки, оставив свои счетные книги и, прервав перебранки, толпились у окон, обратив бледные, хмуро-сосредоточенные лица в сторону проходящих батальонов. Никогда еще великий город не был столь великолепен, ибо победоносная война принесла с собой изобилие, и торговцы стекались сюда и с запада, и с юга, с чадами своими и домочадцами, дабы вкусить роскошь празднеств и изобилие уготованных для всех развлечений, а заодно и купить для своих жен, дочерей и любовниц меха на зиму, и золотые побрякушки, и туфельки — либо из золотой парчи, либо шитые серебром и пестрыми щелками по розовому атласу. И столь весело и громко прославляли барды и летописцы мир и процветание города-победителя, что все новые толпы расточителей стекались сюда с окраин страны, стремясь упиться хмелем наслаждений, и все быстрей и быстрей освобождались купцы от своих побрякушек и туфелек...»

(«Первое мая»)

И каково же ему было осознать перед смертью, что Война была впереди.

Его силы были уже на исходе, но он отчаянно боролся за безвозвратно уходящее прекрасное прошлое... Он пытался отстоять иллюзии у бескомпромиссных нигилистов-оппонентов, у беспощадного времени, у себя самого, осознающего, что прекрасная иллюзия рушится.

«...Вы уже на поводу у этого субъекта, — мрачно проговорил Стар. — Вся молодежь у него на поводу. Несмышленыши вы.

— Уходите, прошу вас, — сказала я Бриммеру. Костюм у Стара был скользко-шелковистый, и он вдруг выскользнул из моих рук и пошел на Бриммера. Тот, пятясь, отступил за стол — со странным выражением на лице, которое я потом расшифровала так: “И только-то? Всему делу помеха — вот этот полубольной мозгляк?” Стар надвинулся, взмахнул рукой. С минуту примерно Бриммер держал его левой на расстоянии от себя, а потом я отвернулась, не в силах дольше смотреть. Когда взглянула опять, Стар уже лег куда-то за теннисный стол, а Бриммер стоял и смотрел на него.

 — Прошу вас, уходите, — сказала я.

— Ухожу. — Он все смотрел на Стара; я обошла стол. — Я всегда мечтал, чтобы на мой кулак напоролись десять миллионов долларов, но не предполагал, что выйдет таким образом.

Стар лежал без движения...

...Мы вошли в дом; узнав от кухарки, что на веранде отец с Маркусом и Флайшэкером, мы повернули в “интерьерную”. Но где ни пытались сесть, всюду была лощеная скользкая кожа, и наконец я устроилась на меховом коврике, а Стар — рядом, на скамеечке для ног.

— А он крепко получил? — спросил Стар.

— О да, — ответила я. — Очень крепко.

— Вряд ли. — Помолчав, он прибавил: — Бить я его не хотел. Просто хотел прогнать. Он испугался, видимо, и двинул меня.

С этим — очень вольным — истолкованием случившегося я не собиралась спорить, спросила только:

— В душе, наверно, теперь злость на Бриммера?

— Да нет, — сказал Стар. — Я же был пьян. — Он огляделся. — В этой комнате я раньше не бывал. Кто ее декорировал? С нашей студии кто-нибудь?..»

Шестая глава «Последнего магната» уже пропитана бредом — алкогольным или предсмертным?.. Она звучит завещанием.

Воистину, трагически и пронзительны последние строки этого произведения, они написаны уже не о нашем мире:

«...Что ж, пора и трогаться, — сказал он затем, уже обычным своим приятным тоном. — Съездим-ка мы, на ночь глядя, к Дугу Фербенксу на ранчо, — предложил он мне. — Я знаю, он вам обрадуется.

Так начались те две недели, когда нас всюду видели вместе. Достало уже и одной, чтобы Луэлла поженила нас в своей колонке светской хроники. (На этом рукопись обрывается)».

Она обрывается в бездну, точно так же, как через 61 год и 10 месяцев после смерти писателя, рухнут в бездну и обратятся во прах Вавилонские Башни Города Потерянных Душ.

 1    2    3

«Хатшепсут»«Крылья Демона. (М.Ю.Лермонтов)»«Антуан де Сент-Экзюпери» — «Фрэнсис Скотт Фицджеральд» — «Клеопатра»«Наполеон»

СтихиХуд. прозаРецензии

«Избранные эссе-3». Электронная книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1200 Кб.

Загрузить

Всего загрузок:

Очерки «“Моби Дику” — 150 лет», «К 60-летию Константина Васильева» — в сб-ке «Избранные эссе». Е-книга  в формате PDF. Объем 1440 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

цирк Вернадского официальный сайт.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com