ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Раиса ШИЛЛИМАТ


В ЧУЖОМ ЛЕСУ

Интерьер сельского дома середины пятидесятых изысканностью не отличался: только самое необходимое — примерно как в сказке про трёх медведей. На стенах семейные портреты, да роскошные рога, найденные где-то в заповеднике на оленьих ристалищах.

И ещё отцовская двустволка — это когда у отца не было обхода. Работа у него была совсем не безопасная.

В сорок втором на Кавказе дрались не на жизнь, а на смерть: немцы рвались к Туапсе и наша вдребезги разбитая деревушка, окружённая со всех сторон высокими горами, переходила несколько раз из рук в руки. Моя мать рассказывала, что во всём посёлке каким-то чудом уцелела только печка, сложенная во дворе под навесом. Это сооружение громко называлось летней кухней.

Я родилась через восемь лет после этих событий, но земля моего детства всё ещё напоминала пирог с начинкой. Стоило только лопатой копнуть, как она упиралась во что-нибудь твёрдое, что тут же отзывалось металлическим скрежетом прошедшей войны. Да и на человеческие останки натыкались. Поди разберись, свой был солдат или чужой!

Подростками мы много бродили по лесу и не один раз натыкались то на аккуратно сложенные кучкой мины, то проваливались в засыпанный землёй блиндаж. Каждое лето в жару, ночами, видимо из-за резкого перепада температур, в горах гремели взрывы.

Заключённые валили лес, а лесник, мой отец, должен был, как это тогда называлось, обеспечивать дальнейший фронт работ для них, то есть определять, где можно делать вырубку. Ему полагался бесплатный сенокос и маленькая зарплата за большой участок леса, который он должен был содержать в порядке. Десяток-другой километров в день по горам было привычным для него делом, один, в любую погоду, на своих двоих, которые не имеют права подвести.

Какой это был риск — это я сейчас понимаю, а тогда, я думаю, отцу подобные мысли и в голову не приходили. Жизни без леса он не представлял. Вставал всегда с рассветом, чтобы пораньше уйти в горы. Меня не надо было будить — сама просыпалась, провожала его до калитки и смотрела ему вслед: папа дойдет до речки, непременно обернётся и помашет мне рукой.

Однажды осенью он ушёл и не вернулся, а я ещё долго вечерами сидела у забора на бревне и ждала, что вот сейчас он покажется на тропинке, и я, как всегда, побегу ему навстречу.

 

Отец колет крепкие сахарные головки блестящими щипчиками, которые в его больших руках, покрытых веснушками, кажутся игрушечными. Колет ровно столько, чтобы хватило всей семье для вечернего чая. Чаепития при тусклой лампочке и всегда включенном радио сопровождаются неспешной беседой, и отец рассказывает о лесных приключениях:

— Сегодня был на Сосновке. Речушка-то небольшая, да норовистая. Попытался было в одном месте перейти на другую сторону, так меня с ног сбило — полные сапоги ледяной воды набрал. Ну, думаю, беда не беда, надо дать воде стечь. Снял сапоги, повесил на палки, портянки на кусты, а сам к ежевике подался. Глухарей спугнул... Наелся вволю. Вдруг слышу, с другой стороны куста кто-то возится. Раздвигаю колючки... мать родимая! Медведь! Одно мгновенье смотрим друг другу прямо в глаза... потом я ружьишко-то с плеча сдёрнул, да вдруг ни с того ни с сего ка-ак закричу на него! А у самого дух захватило. Косолапый ка-ак заревёт! И бежать! Медвежья болезнь напала — только пятки засверкали.

Хитренько подмигивая, отец, — его лицо нечётко встает в памяти, вижу только спадающие на лоб ярко-рыжие змейки кудрей — подкладывает мне двойную порцию сахара. Папе, конечно, тут же за это попадает. Мама, вся в заботах о моём здоровье, не устает внушать мне: кто ест много сахара, у того выпадают зубы.

 

Но вот однажды в сельпо завезли пиленый рафинад, и щипчики отправились на покой в дальний ящик стола. Теперь ровные, отливающие лёгкой голубизной кубики соблазнительной горкой возвышались в сахарнице и дразнили меня с утра до вечера. Время от времени все мои дороги непременно приводили к старому буфету, который не запирался. С тех пор сочувствую грабителям — их, несчастных, наверное так же точно манят витрины ювелирных магазинов. К вечеру, разумеется, сахарница была уже не то чтобы неполной, а прямо скажем, полупустой. А уж когда стали находить раскрошенный сахар под моей подушкой, бабушка перешла к радикальным мерам: сахару не место в доме.

Постепенно я привыкла пить чай только с вареньем. Больше всего люблю кизиловое.

Лес начинался в ста метрах от нашего дома. Каждой осенью мы с бабушкой брали вёдра и шли собирать кизил. Моей задачей было вскарабкаться на гибкий ствол и тем самым наклонить его. От бабушки я научилась узнавать голоса птиц, наблюдать за насекомыми и различать грибы и растения. В общем, понимать лес.

 

Классе в шестом на уроках немецкого мы читали о том, как несчастный ребёнок на Рождество замерзает на улице. Это была «Девочка со спичками».

Тогда я как-то пропустила мимо ушей, что автор рассказа — Андерсен, и почему-то решила, что дело происходит в Германии. С тех пор в моём воображении Германия ассоциировалась с суровой северной природой. И когда меня волею небес занесло в эту страну, я была просто поражена: леса здесь оказались очень похожими на кавказские.

В гористых местах иллюзия полная — я дома.

Пути Господни, и в самом деле, неисповедимы. Иногда я спрашиваю себя, не принадлежала ли трофейная немецкая фляжка, прижившаяся у нас когда-то, деду моего местного зятя и прадеду моей внучки? Уж не он ли, проходя мимо, стащил горячую кукурузную пышку со сковородки моей матери, когда по деревне очередной раз сновали гитлеровцы? Старик рассказывал мне, что в свои восемнадцать воевал как раз в наших местах.

Порой, изрядно заправившись пивом, он хвастается своими познаниями в русском языке, вынесенными из плена. Судя по тому, какие бесенята прыгают в его неопределённого цвета глазах, и как он при этом похохатывает, это должны быть какие-то русские маты. В его исполнении они не похожи вообще ни на одно известное мне слово. После примерно пятого «Wie, bitte?» с моей стороны, он безнадёжно машет рукой:

— Du bist keine echte Russin...

Ну да, если я не настоящая, то кто же тогда?

— Du verstehst doch gar nichts.

Бог мой, это кто же в силах понять то, что не поддаётся расшифровке!

 

Сегодняшние немцы Рурского Котла, сытые дети шахт и асфальта, отвыкли от природы и разучились ходить в лес. Там, видите ли, туалетов нет — серьёзный аргумент!

Кизил и ежевика здесь сплошь и рядом. Последние две недели лил, не переставая, дождь. Откладывать поход за кизилом нельзя — завтра снова обещают плохую погоду. После обеда собираюсь и иду в лес.

Это совсем недалеко — минут десять ходу. Сразу за поймой реки возвышается холм, вот к нему-то я и направляюсь.

Тропинка поднимается круто вверх, под густыми кронами прохлада и полумрак. Впечатление такое, что находишься в дремучем лесу. Но это только так кажется — я ведь знаю, что заблудиться здесь просто нельзя: в какую сторону ни пойдёшь, самое большее через два-три часа выйдешь если не к автобану, то прямо на городскую улицу или уткнёшься в канал. Вся Рурская область — сплошной мегаполис, вереница городов, передающих друг другу эстафетную палочку улиц. Дюйсбургская Oberhausener Straße без предупреждения переходит в оберхаузенскую Duisburger Straße, а дальше эта же улица, но уже под названием Essener Straße приводит нас, естественно, в Эссен и, пройдя по ней, мы оказываемся, ничего не подозревая, снова на Oberhausener Straße, но уже в Мюльхайме. Да и в самом лесу можно в любой момент наткнуться на органично «вмонтированные» в дубраву виллы местных состоятельных господ — одна даже с пушкой времён Наполеона у ворот.

Ну, вот и мой старый знакомый — огромный куст, усыпанный тёмно-красным бисером продолговатых ягод. Жаль, что внучки со мной нет — подвернула ногу. Мы с ней действуем так же, как я когда-то со своей бабушкой: только ягоды рву теперь, разумеется, я.

Одной мне быстро не управиться, часа полтора прошло, а пластмассовое ведро едва наполнено до половины.

Вдалеке слышу выстрелы и приближающийся птичий гам. Это ещё что?

Здесь же нельзя стрелять, а запреты немцы чтут свято — не за совесть, а за страх. Государство веками поощряло соглядатайство и доносительство, а за любое нарушение крепко наказывали. Да и сейчас бьют совершенно безжалостно, правда, только по карману.

Прямо у моего лица, тяжело припадая на крыло, пролетает большой красивый глухарь. Наверно ранен, — промелькнуло в голове, я тут же подхватываю ведро и бегу по косогору следом. Обо что-то спотыкаюсь, ягоды рассыпаются, чертыхаясь, собираю их. В траве вместе с кизилом нахожу, к своему удивлению, довольно много каштанов. Их тоже кидаю в ведро. Что за новости... Этот лесок я уже исходила вдоль и поперёк и точно знаю: нет здесь ни одного каштанового дерева!

Поднимаю голову вверх — чудеса...

Оно и есть — стоит родимое! А рядом ещё несколько...

 

Наконец-то все лесные трофеи в ведре — можно передохнуть. Сажусь на толстый ствол упавшего дерева. Оно уже обжито теснящими друг друга жёсткими полуовалами грибов.

Оглядываюсь по сторонам... Что за наважденье? Это место вижу впервые: сразу за вывороченными корнями ствола, на котором сижу, огромный, с дом величиной, камень-валун, круглый, покрытый миллионы лет назад рубцами ледниковых шрамов. Какая сила притащила его сюда и уложила на этот косогор? Кажется, тронь его рукой — он тут же продолжит свой всесокрушающий путь туда, где далеко внизу, в расщелине, шумит горная речушка.

В вершинах раскидистых деревьев запутались клочья тумана, а может облаков.

 

По перекинутому через пропасть утлому висячему мостику идёт, держась рукой за натянутый канат, человек. На нём длинный брезентовый плащ — похожие я видела в старых военных фильмах.

Он подходит ко мне и здоровается по-русски, что меня нисколько не удивляет: живущие в Германии русские в любой толпе всегда безошибочно узнают друг друга.

Мужчина снимает с плеча сначала охотничье ружьё (мысленно отмечаю: двустволка, шестнадцатый калибр, как у моего отца...), потом и рюкзак, кладёт их на траву передо мной. Выпрямляется и откидывает капюшон.

Солнечный луч, где-то протиснувшийся сквозь густую крону каштана, ярким пятном выхватывает веснушчатое лицо в ореоле пожара кудрей.

Деревья вдруг покачнулись, ладони мои стали влажными... с ума я, что ли, схожу... Господи, какой же он молодой!

Отец прищуривается и отступает в тень:

— Вы, я вижу, не местная. Издалека будете?

Плету в ответ что-то невразумительное и спрашиваю в свою очередь:

— А ты что тут делаешь?

— Да лесник я, обход делаю. Вот посижу тут с вами немного, перекушу, отдохну и дальше пойду.

Он садится прямо на землю и развязывает свой вещмешок:

— Вот вы всё-таки постарше, ответьте мне на один вопрос: когда же народ сознательным-то станет? Скоро в космос полетим, а Землю беречь не научились!

О чём он говорит? На дворе третье тысячелетие!

— Напал сейчас на след браконьеров, — продолжает он, — костёр в заповеднике жгли и выстрелы слышал. Что за народ! Нелюди.

Он выкладывает из рюкзака алюминиевую фляжку и коробочку с нарезанным ржаным хлебом. Предлагает и мне, но я отрицательно качаю головой. От коробочки просто не могу оторвать взгляда. Один кусочек он кладёт тут же назад в коробку и объясняет:

— Дочурка у меня, ох и бедовая! Как только домой прихожу, так она сразу нырь в рюкзак, гостинец «от зайчика» ищет.

Он припивает хлеб молоком из фляги. Я узнаю и её.

Закончив свою незамысловатую трапезу, отец достаёт из кармана кисет, а из него аккуратно нарезанные кусочки газетной бумаги. На кисете вышито имя мамы.

Я вспомнила — это его фронтовой талисман.

Он делает самокрутку и с удовольствием затягивается:

— Махра-то хороша! Сам растил, сам сушил, сам резал.

И тут же:

— Ну, бывайте здоровы! Мне пора.

С этими словами он вскидывает ружье вместе с вещмешком на плечо и направляется к мосту. Ненадёжное сооружение сильно раскачивается под ним из стороны в сторону. Некоторое время я в оцепенении сижу... потом внезапно прихожу в себя и понимаю, что его нужно срочно остановить.

Я кричу изо всех сил:

— Постой!!!

Эхо вторит:

— Ой... ой...

— Не ходи туда-а-а-а!!!

Эхо снова:

— А... а...

Нет, не слышит...

Хочу его догнать, срываюсь с места, спотыкаюсь о торчащие из земли корни, падаю и плачу от бессилия вмешаться в ход событий.

 

Начинает темнеть. Беру ведро и сама не своя медленно бреду назад.

Дверь открывает внучка. Она в восторге, что зайчик, которого я встретила по дороге, передал ей каштаны.

Мой взгляд падает на большой календарь на стене, где бегунком отмечено сегодняшнее число — 20 августа...

Как же я могла забыть? Ведь именно в этот день, ровно пятьдесят лет назад, мой отец уходил на обход. Последний раз. Я стояла у калитки и махала ему вслед рукой.

Мы очень ждали его, но он не вернулся.

Отец хорошо знал горы и был в лесу как дома. Сильный и ловкий, он справился бы с любым зверем.

Он любил маму. Он любил меня.

Тем не менее, он не вернулся.

Отец просто ушёл... Как однажды уходит из нашей жизни самое лучшее...

Внезапно... Невозвратно...

 

Невозвратно ли?

Об авторе. Содержание раздела. «Без меня народ неполный»

Криминальные таланты и их поклонникиНовый год в Париже — В чужом лесу

Сеновал сгорел (пародия)

Рецензия на книгу А.Кучаева «Трах нон стоп»

Это нужно живым. Андрей Кучаев.

Вернисаж. Германия сегодня

Исследования рынка типовой бизнес план кафе.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com