ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгения СЕРЕНКО


Об авторе. Содержание раздела

ПТИЧЬИ СЛЕДЫ В НЕБЕСАХ

Птичьи следы в небесах. Сборник рассказов

Издательство LULU

Твердая обложка. 170 стр.

Заказать книгу:

lulu.com/shop/evgenia-serenko/ptichi-sledy-v-nebesah/hardcover/product-20938602.html

 

 

1.

Когда-нибудь я поеду домой.

Я куплю билет и повешу на гвоздик белый бумажный сантиметр — из тех, что сотнями лежат в магазине IKEA. Я буду отрезать каждый день по одному сантиметру — и как садовник следит за распускающимся цветком, так я буду ждать, пока от сантиметра не останется маленький кусочек.

Тогда я начну собирать чемодан. Мой список давно составлен, подарки куплены... Лёгкие подарки, потому что последние одиннадцать километров мне придется идти пешком.

А перед самым отлётом я заверну в мокрую тряпку и осторожно уложу в сумку, которую не буду сдавать в багаж, три оранжево-жёлтых цветка с удивительным названием «райские птицы»...

 

* * *

Самолет наберет высоту; стюардесса включит телевизоры. Я буду смотреть кино. Нет, я не буду следить за жизнью киношных героев — мне интересней маленький самолетик на отдельном большом экране: вот мы уже над Квебеком; над Нью-Брансуиком; над Океаном...

В здании аэровокзала будет пусто и гулко. Там всегда почему-то безлюдно: то ли рейсов нет, то ли пассажиров так мало... Я выйду на площадь, возьму такси и скажу: «На вокзал». Шоссе будет ровное, как стрела, пронзившая лес, и тоже пустынно... не то, что привычный Торонтский хайвэй.

Я куплю билет — обязательно на боковое сиденье, по ходу поезда, и буду терпеливо ждать на перроне. Я буду смотреть в окно: сначала на станции со смутно знакомыми названиями, а потом...

Я нигде не встречала таких задушевных названий, как в этих лесных краях. «Овражки», «Залесье», «Дубки»... Надо же, как они выросли, эти дубки! Я помню, как сажали их чахлые саженцы: ровными рядами, уходящими далеко-далеко... А теперь здесь дубовые рощи, за которыми совсем не видно домов. Еще километров восемь — и будут «Лисички»... Мы ездили сюда за грибами. Я не умею их собирать, я не вижу грибов; вернее, вижу, если они появляются прямо передо мной, а не прячутся подо мхом и упавшими листьями. Я долго не понимала — почему я не вижу грибов? А потом поняла: они не хотят, чтобы их находили. Не хотят, чтоб я весь вечер сидела на кухне и чистила их; потом варила, мариновала... они жалеют меня, эти лисички, обабки и грузди.

А вот «Дождевая». Мы ездили сюда за брусникой. Прятались от дождя под мостом; потом шли вдоль какого-то поля... а за ним, в низинке, красным бисером — яркая россыпь брусники. Мы набирали пятилитровые вёдра и медленно шли назад — на станцию «Дождевая».

На следующем полустанке мне выходить. Поезд остановится только на две минуты... Я провожу его взглядом — и пойду по заросшей тропинке, петляющей вдоль путей. Я остановлюсь через три километра, открою сумку и положу цветы с красивым названием «райские птицы» к подножию потемневшего за эти годы креста.

А потом подниму глаза и буду долго смотреть на небо... пока не увижу в нем белые точечки птичьих следов...

 

2.

Почти сто лет назад в Соловецком Лагере Особого Назначения готовились к Пасхе. Почему начальство разрешило ее праздновать — Бог весть... но разрешили. С вечера к Кладбищенской Онуфриевской Церкви потек народ: монахи, священники, заключенные, даже служивый люд... Небольшая церковь заполнилась быстро; люди стояли между могил и дальше, в подступившем к кладбищу редком лесу. Народу собралось столько, что ни чахлых березок с едва начавшими набухать почками, ни низких северных сосен было совсем не видно. Колокола не звонили... последний колокол сняли три года назад.

Алексей стоял на сторожевой вышке и внимательно смотрел вниз. Надо же... один, два, три... семнадцать епископов (а кто же это еще в таких шапках?); сотни священников в серых рясах; еще больше монахов... Вот уж повезло, так повезло сегодня с дежурством: будет что отцу рассказать! Хорошо, что не холодно; всё-таки май. Поздняя Пасха в этом году... Чуть западнее заполыхало Северное Сияние... Сколько раз Алексей его видел — а налюбоваться не мог.

Неожиданно всё стихло. Из дверей церкви вышли епископы, за ними — монахи и иереи. Крестный ход! — догадался Алексей. Странное дело: было совсем тихо — как будто не шаркали по неоттаявшей земле тысячи ног и не пели негромко люди, несущие иконы и хоругви... «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити...»

Шествие сделало круг и вернулось ко входу в церковь. Всё смолкло, и вдруг — Алексей даже вздрогнул — раздалось громкое и торжествующее: «Христос воскресе!» «Воистину воскресе!» — отозвался народ...

Алексей забыл о том, что он — на посту; что люди внизу — заключенные, и его поставили за ними следить... «Воистину воскресе!» — неслось с его вышки.

Вспорхнули с деревьев птицы; замерло Белое море; переливалось зелеными всполохами бесконечное черное небо...

 

«Ну, отец, — едва войдя в дом, сказал Алексей, — Вот это службу я видел! Они же все — заключенные, а пели, как... как настоящие». «Они и есть настоящие, — ответил отец. — Настоящей их на всех Соловках не найти!» «Ну, ты даёшь! Настоящие... Если они — настоящие, то кто же я?» «А ты — шелупонь! — отрезал отец. — А они — настоящие».

 

3.

Никто не знал, откуда приходил этот мальчик и куда уходил.

Он появлялся в Церкви рано утром, когда только отпирали тяжелые деревянные двери с железным кольцом вместо ручки; становился на правой — мужской — половине и терпеливо ждал, когда начнут читать часы. Он не ставил свечек, не подходил к иконам. Он просто стоял и чуть слышно повторял за священником, а когда служба кончалась, так же незаметно исчезал — чтобы опять появиться к вечере.

С ним пытались заговорить — и добрейшая регент, и громогласный дьякон, и сам отец Василий... но ничего не добились.

Однажды священник забыл слова. Сколько лет он служил Литургию... и вдруг забыл. Дрожала вежливая тишина, и вдруг: «Господь решит окованныя, Господь умудряет слепцы. Господь возводит низверженныя...», и к высокому детскому голосу прибавился уверенный басок отца Василия: «Господь любит праведники»...

На этот раз мальчику не удалось убежать.

 

* * *

И почему он боялся отца Василия? Ну, и что, что священник, вон каким оказался простым! Взял Митьку в алтарь, всё показал, объяснил... и совсем не ругал, что Митька не ходит в школу. Он ходит — но только в дни, когда в Церкви нет службы. А кто ему что скажет? Матери не до него: она свою жизнь устраивает, а деду что... ему лишь бы внук шелупонью не вырос. «А что такое шелупонь? — спросил когда-то Митька. Дед задумался. «Ну, как бы тебе объяснить... Это когда человек... ну, когда он... шелупонь, одним словом. И — марш играть, не приставай!» А Митька и сам знает, что это такое. Это... ну, как бы сказать... плохой человек, вот! Даже хуже плохого — шелупонь, и всё!

Дед ему столько рассказывал про Соловецкую Пасху, что Митька тоже захотел послушать, как поют на небесах ангелы; и ангелы ли пели, люди ли... он не понял, но в Церковь стал ходить на все службы. А потом почувствовал: там его место. Не в школе; не во дворе, хоть у него и друзья хорошие, и велосипед дед купил; и даже не дома, где после работы крутится перед зеркалом усталая мать — и убегает куда-то по вечерам... А дед у него хороший. Жалко, старый совсем и больной: как начнет кашлять — не остановится. Митька ему и чай вскипятит, и горячей воды в грелку нальёт, и горчицы в носки насыплет... Дед в молодости на Севере жил, на вышке в любые морозы стоял — вот и застудился.

 

* * *

Зажился он на этом свете, ох, зажился... И не так уж стар, да болезнь все силы высосала. А умирать нельзя: что с Митькой будет? С кем останется? Мать-то у него, конечно, есть... да разве ж это мать? Как Леонид умер, так и начала сноха свою жизнь устраивать, да что-то никак не устроит...

А внук хорошим растет пацаном. Учиться, правда, не любит; думает, дед не знает, что он вместо уроков в Церковь бегает... Ну, да разве ж учёба — самое главное? Лишь бы настоящим стал, честным... и не жестоким. Жизнь, она многих ожесточает...

Алексей налил стакан кипятка, положил две ложки малинового варенья и снова сел на диван.

«Дед, не умилай», — обнял его когда-то маленький внук. «Да я, вроде, не собираюсь», — засмеялся Алексей. А Митька прижался к нему посильнее и прошептал в самое ухо: «Никогда не умилай»...

Никогда... А когда-то придется.

Алексей достал потёртую чёрную папку, в которой хранил дорогое: письма, которые писала ему на фронт Зинаида; две медали; образок, что дал когда-то на счастье отец... Фотографии: он, отец, Зинаида и маленький Лёнька — это они приезжали на Соловки незадолго до смерти отца; Зинаида в гробу — в своём лучшем коричневом платье, в белом платочке... И еще один гроб — в нем привезли тело сына. Тяжело вспоминать; а как не вспоминать, если это — жизнь? Уж как он её прожил... Богу судить. И ошибался, и малодушничал... но шелупонью не был. А с какими людьми его сводила Судьба! Взять ту Соловецкую Пасху... После нее в нем что-то перевернулось: не серая масса работала и жила в его лагере, а настоящие, как сказал отец, люди. Он стал присматриваться, задавать вопросы... стал учиться у них, не понимая, что учится. Это в тридцатых всё изменилось, а тогда еще можно было с заключенными разговаривать... Как же его звали, того поэта? Странная такая фамилия... А стихи до сих пор помнит:

 

Где проливался теплый воск

Большими желтыми слезами,

А перед мшистыми стенами

В камнях из камня крест пророс...*

 

Это ж надо так написать! А как он тогда про небо сказал? «И птицы оставляют на небе следы...» Но сколько ни смотрел Алексей в небо — ни разу не видел. Может, Митька увидит...

 

* * *

Мите все-таки пришлось закончить школу, потому что без аттестата в Семинарию не берут. Готовиться к экзаменам ему помогал отец Василий: он приходил к ним домой, отвечал на Митины вопросы, говорил, что учить... и пока тот корпел над Библейской историей или старославянским, подолгу беседовал с дедом.

В тот день, когда счастливый Митя узнал, что его приняли в Семинарию, дед впервые заговорил о смерти.

«Ну, вот, внук... — сказал он, — теперь я за тебя спокоен. Теперь можно и помирать».

 

* * *

После поминок Митя долго сидел на крыльце...

Вспоминал, как возился с ним в детстве дед, заменивший ни разу не виденного отца; катал на самодельных санках; брал с собой на рыбалку; учил ездить на велосипеде; рассказывал о войне; о Соловках; о Пасхальной Службе, ставшей главным событием в его жизни... О том, как перед самой смертью дед прошептал ему: «Митя... Ты — не шелупонь. Ты — настоящий...»

Где ты, дед? На какое направляешься небо? Я верю — на то, где полыхает Сияние, и птицы оставляют свои следы... Где растут удивительные цветы под названием «райские птицы» — ты рассказывал мне о них, а я думал — шутишь... И где под колокольный звон идет торжественный — семнадцать епископов! — крестный ход... и ангели поют на небесех...

 

4.

Отцу Димитрию дали приход в небольшом посёлке на берегу реки.

Церковь Святой Троицы стояла на самом высоком месте и притягивала когда-то прихожан всей округи... А потом в ней устроили амбар. Иконы бесследно исчезли; золоченые колокола сняли и увезли. Шатровая крыша со временем прохудилась, амбар убрали... и так и стоял этот Храм — заброшенный и ненужный.

Два первых года пришлось посвятить строительству. Отцу Димитрию помогал весь посёлок: кто деньгами, кто руками, кто гвоздями и досками... Из области приехал журналист, написал большую статью о разрушенном Храме, о молодом подвижнике-священнике, о нехватке стройматериалов и средств... Через два месяца отцу Димитрию позвонили: эмигранты в Германии собрали в помощь Храму денег и просят его сообщить, как их передать.

Они встретились вечером в областном центре. «Здесь не так много, — сказал посланец, — но чем богаты...»

Отец Димитрий ехал домой. Он сидел на жестком сиденье пригородного поезда и улыбался, думая о людской доброте. Неожиданно его толкнули. Он поднял глаза: перед ним стояли двое. «Давай деньги», — сказал один. «Это не мои, — ответил отец Димитрий, — это — на Храм». Тот, что повыше, вытащил нож: «Давай деньги!» И отец Димитрий побежал. Он бежал из вагона в вагон, мимо удивленных людей, а за ним неслись двое.

Его догнали в последнем вагоне.

Чьи-то руки схватили за плечи; обшарили карманы; а потом распахнули настежь дверь — и столкнули в свистящую тьму...

 

Он умер не сразу. Он видел рассвет; слышал, как поет в вышине жаворонок... и еще долго сияло над ним бездонное небо с белыми точками птичьих следов...

 

* Владимир Лозина — Лозинский

Рассказы 2016-13:
Я пришла тебя убиватьБусыСалат из морской капустыПеньНепрочитанная книгаЖдать ВитькуМольбаМигвичВрагиня Санта-Барбара или Две секунды вечностиГолубушка —  Прощёное воскресенье Вишневая ветка во льдуМацутаке – гриб сосновыйГолубка Круглая дата — Птичьи следы в небесах Тайна (на II сайте)

Рассказы 2012-10

Из записок социального работника — Рассказы — Канада: люди, обычаи, историяМиниатюры

Об авторе. Содержание раздела

Альманах 1-10. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,9 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

продажа дизтопливо евро в Краснодаре

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com