ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгения СЕРЕНКО


Об авторе. Содержание раздела

МОЛИТВА

«...Неожиданно случилась оттепель, даже снег кое-где растаял. Стоим сейчас в лесу, на нашем фронте временное затишье, так что за меня не беспокойтесь». — Молодой лейтенант, командир зенитной батареи, сидел в своем блиндаже и писал письмо домой. «Нам недавно привезли замечательный фильм — «Два бойца». Там такие хорошие песни! Я их выучил и теперь пою под свою мандолину. Всем нравится. Говорят, не хуже Бернеса... Вчера меня вызывали в штаб полка. А больше писать не о чем. Берегите себя...»

Он отложил письмо и закрыл глаза.

 

...Почему же он не стрелял?..

 

* * *

...Они возвращались из штаба. Моросил не то дождь, не то снег. Промозглая дорога бежала между бывшими полями; до перелеска, где расположилась его зенитная батарея, оставалось не больше десяти километров. Шофер рассказывал, какие огромные (втроем не поднять!) сомы ловятся у них на Ахтубе... Неожиданно откуда-то из серого неба выскочил мессершмит. «Гони!» — приказал лейтенант. Мессер зашел им в лоб; землю чуть левее прошила пулеметная очередь...

Самолет пошел на второй круг.

«Ты знаешь какую-нибудь молитву?» — спросил лейтенант. «Нет», — ответил шофер.

Следующая очередь просвистела прямо над ними.

«Господи, — прошептал лейтенант. — Помоги нам...»

И от отчаяния, от мгновенного понимания того, что больше ничего не будет — ни Победы, ни дома, ни любви, ни жизни... — он неожиданно для себя запел. «Ша-лан-ды пол-ны-е ке-фа-ли...» Сначала медленно, тихо, потом все громче и громче. «Я! Вам! Не скажу! За всю! Одессу!..»

Мессер зашел справа. Очередь. Мимо.

Газик несся по скользкой дороге, впереди уже чернел спасительный лес... Лейтенант не то пел, не то кричал, торжествующе глядя перед собой... Это его обожали Пересыпь и Молдаванка! Это для него покрылся черемухой Большой Фонтан! Это ему улыбалась рыбачка Соня! Это на его свадьбе скрипели ненадеванными башмаками одесские биндюжники!..

 

Неожиданно самолет взмыл вверх и исчез в свинцовом неприветливом небе...

 

* * *

...Почему же он не стрелял?

Закончились патроны? Получил приказ куда-то срочно лететь? Пожалел их?.. Все может быть...

Пути Господни неисповедимы...

И, может быть, не только он видел эти цветущиe каштаны и усыпанную черемуховым цветом стылую, всю в черных проплешинах землю?..

СУДЬБА

«...А годы летят, наши годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад...»

 

Ну, кому-то, может, и некогда, да только не ему. И какой идиот придумал скрывать от больного его диагноз? Или боятся, что человек найдет другое лечение? Он так давно понял, что — или кто? — убивает его легкие...

 

Он сидел в своей комнате, служившей когда-то кабинетом, и слушал негромкую — чтобы не разбудить жену — музыку. Как-то он переписал на отдельную кассету самые дорогие для него песни. Из огромной фонотеки выбрал несколько — «А годы летят...», «Журавли», Шубертовскую «Аве Мария»... и, конечно, «Шаланды» — песню, спасшую ему жизнь. Пусть и нет у него до сих пор логичного объяснения необъяснимому, но в том, что тот немец не стрелял благодаря «Шаландам», он уверен.

 

Еще только начало шестого. Жена спит — или делает вид, что спит, а сама прислушивается — все ли нормально? cлушает ли он свою музыку? не бьет ли его кашель? Сколько лет они вместе? Много... А сколько осталось? Кто знает... Пятое он пережил, теперь пережить бы шестнадцатое... Удивительно! Всю жизнь он поклонялся логике и здравому смыслу — чтобы теперь, умирая, понять, как мало он понял в этой жизни...

Он улыбнулся, вспомнив, как много лет назад шли они с Милой из школы...

 

— Представляешь? — рассказывал он ей. — Ему прислали записку: «Почему вы все время поддергиваете штаны?», а он отвечает: «А вы что, хотите, чтоб они упали?»

— Опять ты со своим Маяковским! — отмахнулась Мила. — Вот я тебе что расскажу! Вчера к нам привязалась цыганка: «Давайте, я вам погадаю!» Я, конечно, обрадовалась, а Нинка: «Мы торопимся, мы торопимся...» — и тащит меня за собой. Цыганка засмеялась и говорит: «Да успеете вы на свою электричку! Давайте, погадаю...» А Нинка: «Нет, спасибо. Мы в это не верим». «Ну, как хотите, — говорит цыганка. — Но кое-что я вам все-таки скажу. Вот у тебя — это она мне — по жизни будут два особых числа — пять и шестнадцать. А тебе — это Нинке — не мешало бы спуститься с небес на землю...» Представляешь? Пять и шестнадцать!

— Ерунда какая! — заявил он.

— Тебе все ерунда! Ты — как Нинка...

— Ладно, ладно, — примирительно сказал он. — Конечно, по теории вероятности...

— Да не нужно никакой теории! Сказано же — пять и шестнадцать! Вот увидишь!

— Ладно, ладно... Поживем — увидим.

Пожили. Увидели. Его день рождения — пятого, Милы — шестнадцатого. Их дочерей — шестнадцатого и пятого. Поженились они тоже пятого. Кто его знает! Может, и знала что-то эта цыганка?

 

Он с трудом поднялся — совсем нет сил! — и налил из термоса кофе. Мила с вечера готовит ему кофе — крепкий, без молока и сахара. Она обо всем позаботилась — даже шкатулка с наградами стоит на столе — чтобы ему было нетрудно достать... Он отпил немного кофе и открыл шкатулку. В ней — его награды. Память о войне и мирной службе. И карандаш...

 

Когда это было? Давно. Ему было лет пять...

Мать была редактором многотиражной газеты и часто брала его с собой в командировки. Вот и тогда он поехал с ней в Калугу — брать интервью у какого-то учителя. Учитель оказался глухим стариком, который сразу попросил говорить с ним погромче — и все равно переспрашивал. А в руках он вертел карандаш. Ах, что это был за карандаш! Остро заточенный, шестигранный, с одного конца — красный, с другого — синий... Чудо, а не карандаш! От него было невозможно оторвать взгляд! Наконец, все вопросы были заданы, ответы записаны, учитель внимательно прочитал их и поставил свою подпись — синим концом, — а когда они уже попрощались и направились к двери, учитель неожиданно окликнул их: «Подождите! А мальчик ничего не хочет сказать?» «Ну, что вы, — засмеялась мать, — он еще маленький. Я не все понимаю в ваших рассуждениях, а уж он...» «Возьми, — вдруг сказал учитель и протянул ему свой замечательный карандаш. — Это тебе на память».

Так и хранится в старой шкатулке вместе с боевыми наградами и полученным уже в мирное время орденом «Красной Звезды» — «За участие в создании ракетно-боевого комплекса» — этот замечательный карандаш, подаренный ему когда-то Константином Эдуардовичем Циолковским...

 

«...А сердце, как прежде, горит от того, что дружба превыше всего...»

 

Дружба... У него было немного друзей. Самый верный — конечно, Серега. Это с ними произошел тот удивительный случай — когда за две недели до войны они увидели высокую женщину со снопом спелых колосьев. Потом они с Серегой сели друг от друга подальше и описали свои впечатления. Потом сверили. Поразились, что видели одно и то же — то есть это им не привиделось. Договорились забыть. Трудно сказать, забыл ли Серега, а он — не смог. Нет-нет, да возвращалась память к той удивительной встрече на проселочной подмосковной дороге... А Серега погиб уже после войны. На полигоне, при испытаниях нового оружия...

Еще нет шести... Война каждого держит по-своему... Его — тем, что каждое утро он просыпается ровно в пять — от нарастающего воя мессершмитов. Как в то весеннее утро, когда он, только что окончивший Чкаловское Училище Зенитной Артиллерии лейтенант, принял свой первый бой...

 

«...Летит. летит по небу клин усталый —

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый —

Быть может, это место для меня!»

 

Да, уготовано ему где-то место... Может, рядом с Серегой. Или Тимофеичем — сержантом, который опекал молодого комбата, как своего сына...

...Совсем нет сил. Даже на любимую математику... Сколько лет, просыпаясь ни свет, ни заря, он тихонько шел на кухню, а потом и в свой кабинет, и решал уравнения или брал интегралы... а теперь только и осталось сил, чтобы вспоминать — и заново проживать свою жизнь...

После войны была Академия, потом — служба. Сначала в военных городках, на подземных заводах, потом в Сибири и на Украине. Наверное, правда, что нет ничего случайного... В тот год солдаты поймали в лесу белку и смастерили для нее колесо. Бегала она там, бегала, и добегалась — изменила жизнь его семьи... Приехал к ним в городок маршал Неделин — и пришел — со свитой, конечно, к ним домой — посмотреть, как живут офицеры. Увидел белку в колесе и смотрел минут десять, улыбался, а потом говорит: «Как у вас здесь хорошо! Воздух чистый, тишина... Не то, что в Москве — трамваи грохочут прямо под окном...» «А мои девчонки, товарищ маршал, — сказал он, — трамвая еще и не видели».

Через пару месяцев пришел приказ — перевод в крупный сибирский город, и только через несколько лет бывший сослуживец открыл ему тайну — это Неделин распорядился перевести его туда, где грохочут трамваи. Погиб Неделин... глупо погиб. Как Серега. Потому, что кто-то подписал Акт приемки заведомо бракованного оружия или ракеты.

 

Он допил свой кофе и закрыл глаза. Опять подступает боль. Скоро придет медсестра — сделает укол...

 

До сих пор тяжело вспоминать, как объявили ему политическое недоверие... Это было в Сибири, когда он — старший военпред — отказался подписывать Акт. Его пригласили к директору завода, просили подписать — а то рабочие не получат квартальную премию, — обещали, что потом все исправят... Вот так, наверное, уговаривали кого-то и перед тем, как погибнуть Сереге... Он отказался, и ему — к тому же не члену Партии — дирекция и партком выразили политическое недоверие. Из Москвы разбираться в таком ЧП прилетела комиссия... Разобрались. Сняли директора, объявили выговор парторгу — а его с повышением перевели на Украину.

Ну вот, уже и Мила встала. Сейчас принесет завтрак, спросит, чем ему помочь... Повезло ему с женой! Да и девчонки у них хорошие... Звонят каждый день, а младшая каждые две недели приезжает, и ведь живет не близко — в Белоруссии. Вот и вчера — девятого мая — приезжала — с днем Победы поздравить. Не смог он ее проводить. Так и сказал: «Когда бы ты, дочка, ни уезжала или возвращалась — я всегда стоял на перроне... А теперь не могу».

Как она тогда с задачей ему помогла! Невольно подумаешь, что ничто не происходит случайно... Она готовилась к зачету по теоретической механике — и зачем ей нужна была эта механика?! — а он, проходя мимо, привычно спросил: «Нужна квалифицированная помощь?» и удивился, когда она ответила «Да». Оказывается, преподаватель задал им задачу и обещал решившим поставить «автомат». Он взял условие, проверил то, что решила дочь, и обещал посмотреть утром — может, найдет более легкий вариант. Нашел. Объяснил его дочери, а та на зачете показала решение преподавателю. «Можете объяснить? — спросил преподаватель, и пока она объясняла ему свой вариант решения, он увидел, что есть и второй. «И второй вариант — ваш?» — удивился он. «Нет, — честно ответила она. — Но я могу объяснить». «А кто же его решил?» «Мой отец». Так они с этим преподавателем — тоже любителем математики — и познакомились, а когда пришло время уходить в отставку, тот помог ему устроиться преподавателем математики — правда, в другом институте...

 

Когда же придет медсестра?.. Два хобби у него было в жизни — математика и марки. Лет в десять он начал их собирать... Он улыбнулся, вспомнив, как решил научить дочь пользоваться каталогами... «Папа! — взмолилась та. — Ты же знаешь, мне никогда не были интересны твои надпечатки и зубцовки!» «Сиди! Эти зубцовки — твоя машина»...

 

Господи, ну когда же придет медсестра?..

 

* * *

Я уехала девятого мая, чтобы шестнадцатого вернуться на похороны.

Я не смогла подойти к его гробу. Я не видела своего отца мертвым.

Я помню его живым.

СЧАСТЛИВАЯ

Уже половина второго. Я сижу, укутавшись клетчатым пледом, и жду телефонного звонка. У дочки — раннее утро. Сейчас она проснется — и я услышу такое родное: «Мамочка, здравствуй! Как дела?» А как у меня дела? У меня все хорошо. С утра приходила Ирина Ивановна, попили с ней чаю, посмотрели телевизор, поговорили об овощном магазине, что недавно открылся напротив нашего дома. Наш дом — особенный. Когда-то его построили для магаданцев — тех, кто приехал в наш город с деньгами. Конечно, за тридцать пять лет народ поменялся... Но многие еще живы. Дружный народ, который ничем не испугать — ни высокими ценами, ни болезнями, ничем... кроме одиночества. Вот и Ирина Ивановна жалуется, что сын редко звонит, а уж когда приезжал, она и не помнит... а ведь Днепропетровск не так и далеко. И Нина Алексеевна, что приходит каждый вечер, тоже жалуется. Сын с невесткой то сходятся, то расходятся, а про нее совсем забыли. А я не жалуюсь. У меня замечательные дочки. До одной вообще рукой подать — четыре часа на поезде, а до младшей подальше... Одиннадцать часов на самолете. Но кажется, что она и не улетала. Каждый ее день начинается со звонка ко мне...

Улетела моя золотая. Не хотела она улетать, боялась меня оставить. А чего бояться? Да и разве она меня оставила? Вон — звонит каждый день. А через годик и забрать к себе сможет. Там, в Канаде, свои законы. Нужно подождать... «Мамочка, ты только держись! А как к нам прилетишь — мы тебя подлечим! Здесь такая хорошая медицина! Поедем к китайскому доктору — он вообще чудеса творит! Мамочка, милая, ты только держись!..»

Я и держусь.

Вокруг меня такие хорошие люди! Я вот подумала — и почему это ко мне приходят соседки свои обиды на детей выплакивать? А потом поняла — это потому, что я на своих не обижаюсь... Не на что мне обижаться. Вырастили мы их с отцом — и летите! Живите своей жизнью! Сможем — поможем. Но вмешиваться не будем. Может, потому они нас и любят, что не требовали мы этой любви. Не упрекали ни в чем.

А у меня все хорошо...

По даче вот только скучаю... Дочка эти грядки терпеть не могла. «Ну, не хочу я из-за трех килограмм морковки все лето по земле ползать!» А мне нравилось. Выйду на рассвете, когда все еще спят, вокруг тихо, прохладно... А грядки меня словно ждут. Как живые. Я их и прополю, и полью, и поговорю с ними... Никогда я раньше в деревне не жила, не знала, какая тихая это радость... Ты всех знаешь, и тебя все знают. Воздух прозрачный, а тишина такая, что слышно, как комары звенят... Это не город с грохочущими трамваями... А грозы какие! Молнии — в полнеба! В доме даже стекла дребезжали... Дочка, правда, очень грозу боялась... «Похоже, — говорит, — меня в прошлой жизни молнией убило»...

Ой, плед упал... Последний Сашин подарок. Помню, приехала дочка в гости, пошли мы с ней в магазин, а там — эти пледы шотландские, чистая шерсть. Но дорогие... А когда вернулись и отцу сказали, он даже возмутился: «И вы не купили»?.. А на следующий день сам в магазин пошел и купил два пледа. Дочка в Торонто только два чемодана взяла, но плед этот — память об отце — тоже взяла. Так и укрываемся с ней одинаковыми пледами...

«Мамочка, — дочка говорит, — здесь никто юбки не носит, только брюки. Придется тебе переквалифицироваться»... Да где уж мне! Всю жизнь я дочек обшивала, а теперь я и нитку-то в иголку не вдену... Стоит моя «Веритас», ждет неизвестно кого. Надо бы у Ирины Ивановны журналы взять, посмотреть, как брюки кроить...

На днях соседка с третьего этажа заходила. Ее внуку еще только тридцать, а он уже со второй женой разводится. Только сейчас, мол, настоящую любовь встретил... Он всегда был, как свечка, говорит соседка, то вспыхнет, то погаснет... А моя свечка как зажглась много лет назад, так и горит до сих пор... Ни ссор я не помню, ни размолвок. Хорошо мы с Сашей прожили! Только как же он рано ушел! Я-то скрипела всю жизнь, скрипела, а ушел первым он. И ведь не болел никогда... до этой страшной болезни...

Скоро тесто подойдет. Напеку сегодня пирожков, какие моя третья дочка любит. Она завтра с группой паломников по Святым местам едет... Странно... я свое детство плохо помню, а вот день, когда маму отпевали, помню до мелочей. А ведь мне всего четыре года было. С тех пор не могу я в Церковь заходить — слезы подступают, и день тот вспоминается... Стоит у меня старая венчальная икона моих родителей — Николай Чудотворец и Святая Зинаида. Так моих родителей звали. Сколько же этой иконе лет? Много! Больше ста, наверное... А с Николаем Чудотворцем я теперь разговариваю. Спрошу что-нибудь — и словно ответ слышу. Сколько раз я спрашивала, успеет ли меня дочка забрать!? Нет, слышу, не успеет. Ей я об этом не говорю... она так об этом мечтает! И в снах встречу с ней не вижу. А ведь всю жизнь мои сны сбывались...

Уже без пяти два...

Сейчас позвонит. Поговорим, и нужно капусту для начинки порубить — моя третья дочка больше всего пирожки с капустой любит... До сих пор мы с ней друг друга по имени-отчеству называем, а я ее своей третьей дочкой считаю. Как улетели мои — так она их мне и заменила. И в магазин, и к врачу, и к Саше на кладбище, и просто поговорить...

Разве могу я на жизнь обижаться, если такие светлые люди вокруг?..

 

Уже почти два.

Ну, вот и звонок! «Мамочка, здравствуй! Как дела?»

 

Какая же я счастливая!

Рассказы 2012-10:
Игрушка ПоганкиОжиданиеРека СудьбыВибрации моей душиПирожковая ИхтиологСветлой памяти Горчит калинаТы меня обнимиОтделить зерна от плевелМимолетная встреча Свидетельский вальсЕлецкое кружевоСтрашная женщина Секрет сомалийских женщин — Молитва. Судьба. Счастливая

Рассказы 2015-13

Из записок социального работника — Рассказы — Канада: люди, обычаи, историяМиниатюры

Об авторе. Содержание раздела

лобовое стекло на volvo v70

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com