ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгения СЕРЕНКО


Об авторе. Содержание раздела

ЛАУРЕАТ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПРЕМИИ «НАРОДНЫЙ ПИСАТЕЛЬ» 2013 г.

ВИШНЕВАЯ ВЕТКА ВО ЛЬДУ

 

1.

 

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать...

 

И что за дурная привычка всё считать? Какая разница, сколько ступенек на этом мосту? Всё равно подниматься придётся: иначе на шестую платформу не доберёшься.

 

— Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь...

 

Хорошо, электричку уже подали, а то постой-ка на этом ветру. Да и в электричке, наверное, холодно — не прогрели еще, не надышали. Может, зря она решила поехать в такую рань? Делать на даче нечего; только проверить: все ли в порядке, а то приедут покупатели, а там кавардак... Повезло ей с покупателем: не ожидала, что такую хорошую цену даст. И человек, похоже, приличный, и жена приятная, работящая — сразу видно, попадёт их вишнёвый сад в хорошие руки.

 

Ой, она же книгу забыла! Ну, что за память! Ещё с вечера приготовила — и забыла! А ехать целых час сорок пять! Как же она так промахнулась? Вздремнуть бы — да страшно: запросто сумку утащат, а там паспорт, деньги, ключи — и от квартиры, и от дачи. Замок бы только не заржавел, а то еще не откроет, и получится, напрасно вставала ни свет ни заря.

 

Ну, вот и тронулись.

 

Ирина устроилась поудобнее, прижала покрепче сумку и закрыла глаза.

 

Час сорок пять впереди.

 

И долгая жизнь позади...

 

 

2.

 

Быстрее! Быстрее! Быстрее!

Мчится ее «Ласточка» — красивая, лёгкая, с ярко-синей рамой и блестящим звонком на руле.

Летит по знакомой до каждой трещинки на асфальте улице Искринской; по неширокому мосту над Немышлей; мимо школы и сверкающих мокрым бисером тополей.

Быстрее! Быстрее! Не мчится её «Ласточка» — летит! Выше, выше, выше!..

 

Ма-ма!

 

Вот так всегда. С самой высоты — и вниз.

 

И откуда он только взялся, этот камень?! И коленка вся содрана: вон, даже кровь течет; и «Ласточка»... Это несправедливо!

 

Она сидела на берегу Немышли и оплакивала свою бедную «Ласточку» — грязную, с покорёженным колесом.

— Тю... Ириша, ты, што ли? — Володя, сосед из девятой квартиры. — Што ли плачешь?

— А то... — всхлипнула она. — Велосипед поломался...

— Ну-ка, дай посмотрю, — он поднял её «Ласточку», покрутил колесо. — Не плачь, эта беда поправима. Подожди-ка, инструмент принесу.

 

Сколько ей было тогда? Девять? Десять? Точно не помнит. Но помнит тот бархатный летний вечер, удивительное чувство полёта, отчаяние — и радость, когда Володя закончил подтягивать спицы: «Получай! Лучше нового! А то ишь, надумала — плакать...»

 

А в пятом классе ей объявили бойкот. Сейчас-то смешно вспоминать, а тогда...

 

Они с Алькой сделали стенгазету: наклеили на ватман вырезанные из фотографий лица одноклассников и сочинили для каждого коротенькие пожелания. До сих пор помнит то, из-за которого разгорелся сыр-бор: «А Ларисе Турбиной пожелаем всей душой, чтобы тройки и четвёрки пролетали стороной». Ничего ведь особенного, а Лариска обиделась: «Где это вы видели у меня тройки и четвёрки? И вообще — много на себя берёте! Выскочки! Я вам бойкот объявляю!»

 

Ира понуро брела из школы. Мама сразу догадается, что что-то неладно... а они ведь хотели как лучше...

 

— Ириша, — услышала она, — што-то случилось?

— Случилось... Бойкот объявили.

— Кто объявил?

— Лариска.

— А за что — не секрет?

— За стенгазету. Мы как лучше хотели, а Лариска знаешь какая вредная? Она теперь весь класс подговорит с нами не разговаривать.

— Н-да... — протянул Володя. — Это дело серьёзное. Без волшебного слова не обойтись.

— Какого слова?

— Волшебного. Его, конечно, все знают, но мало кто знает, какое оно всесильное. Вот чтО ты своей Тяпке говоришь, когда она тебе надоедает?

— Брысь...

— Вот именно. Только этого слова не одни коты боятся. Вот, слушай: как начнет Лариска на тебя нападать, ты на неё внимательно посмотри и мысленно скажи: «Брысь!» Можешь три раза сказать — для пущего действия. И увидишь — сразу отстанет.

 

И точно — отстала. Выручил её Володя и в этот раз.

 

Он всегда выручал, этот взрослый соседский парень. И мама звала его на помощь, если нужно было повесить карнизы или починить в кухне кран. «Золотой у вас парень, — говорила она его матери. — Вот уж счастье кому-то привалит».

 

Оно привалило его однокурснице.

 

И что он в ней только нашел?! Ладно бы красавица была, а то вся какая-то блеклая, сутулая, и стрижка немодная; а ноги — это Алька заметила — чуть не сорокового размера. И старая — двадцать пять, как Володе. Пела, правда, хорошо, но это ерунда: мало ли тех, кто умеет петь?

 

Через несколько месяцев после свадьбы Володя с женой уезжали на Север.

 

— Пойди попрощайся, — сказала мама.

— Зачем? — удивилась Ира. — Только под ногами путаться... И вообще, у него же красавица есть!

— Может, и не красавица, — улыбнулась мама, — но его жена. А у тебя еще всё впереди, дочка. Не плачь.

 

 

3.

 

А она и не плакала. Она жила. Вверх — и вниз.

 

Вверх — закончила школу, легко поступила в институт; и вниз — похоронила маму.

 

Вверх — влюбилась, вышла замуж; и вниз — тарелка недосоленного борщa на полу.

 

Простила.

 

Вверх — рождение Вовки; и вниз — пощечина за невыглаженную рубашку.

 

Простила.

 

Вверх — интересная работа, хорошие люди вокруг... И вниз — тоскливое одиночество дома.

 

Привыкла. Смирилась: у многих, мол, так.

 

Вверх — сын закончил институт, встретил хорошую девушку; и вниз — когда всезнающая соседка, едва скрывая злорадство, открыла ей, наивной, глаза.

 

Муж что-то говорил: сначала просительно, потом обвиняюще; объяснял, что у мужчин увлечение — всего лишь игра, зов природы... что-то еще... а сквозь вязкость тридцати с лишним лет она слышала Ларискино «Выскочка!» — и волшебное слово.

 

— Брысь! — И торжествующе повторила: — Брысь!

 

* * *

 

Пять, шесть, семь...

 

И что за дурная привычка всё считать? Это, наверное, потому, что она столько лет проработала инженером-измерителем. Зачем-то точно знает, сколько ступенек между этажами в ее доме, сколько шагов до магазина или аптеки, сколько дней до отпуска или Нового года... И ведь какая разница, сколько ступенек на этом мосту?

 

Еще только светает. Электричка в шесть двадцать; у Альки она будет в восемь с хвостиком, успеют всё приготовить. Молодые приедут часиков в пять: регистрация в городе, а свадьбу решили сыграть на даче. Вот и правильно: погода хорошая, раздолье, да и свеженькое всё — прямо с грядки. Как же время летит! Вот уж и Алькина младшая замуж выходит, и Вова дважды отец... Раньше оно тоже быстро летело: то вверх, то вниз, а теперь всё спокойно и ровно... как на плато среди гор.

 

Электричку уже подали. Ирина вошла в почти пустой вагон, села к окну — обязательно по ходу поезда, а то укачает — и раскрыла недочитанный детектив. Сказал бы кто раньше, что она детективами увлечётся — ни за что не поверила, а вот ведь...

 

Вагон заполнялся; кто-то сел рядом.

 

— Што ли ты, Ириша? — послышалось...

 

— Што ли я, — прошептала, не поднимая от книги глаз.

 

Она знала, кто сел рядом с ней. И знала, что мчится на лёгкой «Ласточке» с синей рамой и блестящим звонком на руле. Не мчится — летит.

 

Выше, выше и выше!

 

Отныне и навсегда.

 

 

4.

 

— Тридцать пять. Тридцать шесть, тридцать семь... Нет, это форменное безобразие! Вот скажи, Володя, зачем я каждый раз всё считаю? Какая разница нормальному человеку, из скольких вишен он вытащил косточки? Или сколько человек стоит перед ним в магазине? Сколько ступенек на лестнице? Яблонь и вишен в твоём саду?

 

— В нашем саду, — поправил он. — Запомни: в на-шем саду.

 

Каждую пятницу после работы они ехали на дачу.

 

Володя купил ее несколько лет назад, когда умерла жена.

Участок стоял у самой железной дороги, и Ирина долго не могла привыкнуть к грохоту поездов, особенно грузовых; к тому, что домик дрожал, как при землетрясении; и люстра, раскачивающаяся под потолком, так и грозила упасть.

 

Вечерами они играли в шахматы. Он стремился выиграть, а она фантазировала:

 

— Эта ладья — точно как мой бывший начальник — ну, помнишь, я тебе рассказывала: прямолинейный до невозможности! Никакого воображения, только белое — или черное, а других красок нет! И идти нужно только прямо, никаких поворотов... Володя, а ведь фигуры — как люди. Послушай, а может, и нами кто-то играет? Переставляет на огромной доске — а мы думаем, что сами свои жизни строим? Ну, что ты смеешься? Да-да, так и есть! Ни за что не поверю, что ты не случайно поехал тогда на шесть двадцать! Да еще сел в мой вагон! Скажи — ты обо мне вспоминал? Хоть разочек — за столько-то лет?

 

— Тебе правду сказать? Или соврать?

— Правду, конечно.

— Не вспоминал. Но почему-то верил: хорошее у меня — впереди.

 

— Мог бы и соврать, — засыпая в тот вечер, прошептала Ирина.

 

Цвели в саду вишни; звенела подвесками люстра; дребезжала в буфете посуда: гремел товарняк за окном..

 

* * *

 

Они приехали на дачу шестого декабря*, услышав тревожный прогноз погоды.

 

Пытались укрыть деревья, но не смогли: поднялся резкий ветер; похолодало; хлестали струи ледяного дождя, и ветки на глазах покрывались льдом.

 

Хотели идти на станцию, но по радио передали, что отменили все поезда.

 

— Придется остаться, — сказал Володя. — Хорошо, хоть поесть с собой взяли. А это, — он поднял с земли обледеневшую ветку, — цветы на стол. Где там наша зелёная ваза?

 

Они протопили печку, поужинали и легли, прислушиваясь к непогоде.

 

— Ира, укрой мне ноги, — услышала она сквозь сон. — Очень холодно. Ира...

 

 

5.

 

На участке было грязно. Снег недавно сошел; на промёрзшей земле не выглянуло ни травинки; голыми ветвями чернели печальные вишни.

 

Замок открылся легко. Ирина вошла в комнату — и замерла: на столе в невысокой зелёной вазе бело-розовой пеной цвела вишнёвая ветка.

 

Не может быть.

 

Четыре месяца назад они поставили в вазу скованную льдом ветку вишни; воды не наливали — всё равно пропадёт.

 

А она зацвела.

 

Грохотал за окном товарняк, но в комнате было тихо; даже люстра не звенела своими подвесками.

 

Ирина протянула руку к цветам...

 

— Што ли ты? — обдало тихой ласкою.

 

— Што ли я...

 

— Што ли плачешь?

 

— Плачу... — Она грузно опустилась на стул и склонилась над нежной пеной. — Четвёртый месяц уж плачу. Плохо мне без тебя, Володенька, сил нет, как плохо. Вот — решила дачу продать; зачем она мне — без тебя? И покупатель нашелся, да разве ж теперь продам — с веткой этой вишнёвой... С тобой. Счастье моё...

 

Выше, выше и выше!

 

Отныне и навсегда.

_________________________________________________

* В результате ледяного дождя в Харькове 6-7 декабря 2012 года практически полностью остановилась работа электротранспорта; с перебоями работал аэропорт; на Южной железной дороге сбился график движения поездов.

Рассказы 2016-13:
Я пришла тебя убиватьБусыСалат из морской капустыПеньНепрочитанная книгаЖдать ВитькуМольбаМигвичВрагиня Санта-Барбара или Две секунды вечностиГолубушка —  Прощёное воскресенье — Вишневая ветка во льду — Мацутаке – гриб сосновыйГолубка Круглая датаПтичьи следы в небесах Тайна (на II сайте)

Рассказы 2012-10

Из записок социального работника — Рассказы — Канада: люди, обычаи, историяМиниатюры

Об авторе. Содержание раздела

Купить косметику амвэй Москва

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com