ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгения СЕРЕНКО


Об авторе. Содержание раздела

Из записок социального работника

РУБИ

Ее первый муж был украинцем. Они поженились в декабре 1941-ого, а в 44-ом его отправили через океан, и он уже так и не вернулся домой, в Торонто. От него ей остались украинская фамилия и умение готовить борщ. Руби устроилась на работу, а вечерами спешила домой, где ее ждала старая свекровь, так и не научившаяся за долгие годы эмиграции говорить по-английски. Один Бог знает, как они понимали друг друга, но понимали.

Через несколько лет, когда свекровь умерла, Руби снова вышла замуж. Второй муж был шумный, компанейский и обожал свою «цыпочку Руби». Он был плотником и зарабатывал огромные, по ее меркам, деньги. На завтрак Руби готовила ему яичницу из 6 яиц, щедро посыпала перцем и каждый раз умилялась — как это можно — столько съесть за один раз!? Она ушла с работы, и странно — оказывается, иметь уйму свободного времени — это так здорово! Она научилась готовить, даже печь его любимый яблочный пирог, но главным ее занятием было ждать его вечерами с работы. Торонто строился, у мужа было много работы, но через 2 года его придавили упавшие леса. Он погиб мгновенно, оставив ей счастливые воспоминания и старую мать. Руби забрала ее к себе, устроилась на старую работу, и опять спешила каждый вечер домой, где ее ждала вторая свекровь.

О третьем муже Руби мне не рассказывала. Только как-то упомянула, что он пил очень крепкий чай. Он умер от инсульта через пару лет после их свадьбы, и Руби твердо решила больше никогда не выходить замуж.

Она снова устроилась на работу и смирилась со своим одиночеством. Каждое воскресенье она шла в Церковь, а потом устраивала себе праздничный обед — варила украинский борщ, жарила яичницу из одного яйца (как это можно — съесть больше за один раз!?), пекла яблочный пирог и заваривала крепкий чай, который никогда не могла допить. И каждый вечер спешила домой. Она сама не понимала, зачем спешит. Наверное, по привычке.

Домой она возвращалась на автобусе, и, не доезжая одной остановки до ее дома, водитель каждый раз заглушал двигатель, оставлял двери открытыми и шел в маленькое кафе купить себе пару булочек. Ее это почему-то очень раздражало. Однажды она испекла несколько пончиков с кремом и, когда он уже собрался выходить, протянула ему со словами: «Поверьте, это не хуже ваших булочек».

Он стал ее последним мужем. Руби снова была счастлива. Она продолжала работать, а потом спешила домой — ждать мужа. Или радоваться, что ждали ее — когда он первым приходил с работы.

Его убило молнией, когда он бежал домой через парк. Совсем рядом с домом.

«Разве он не мог переждать грозу?» — спросила меня Руби. «Он торопился домой» — ответила я.

К ее воскресному меню прибавились пончики.

А потом она заболела, ей понадобилась помощь, и прислали меня. Я помню, как увидела ее в первый раз — маленькая, беленькая, сущий Божий одуванчик. Она сидела за столом и улыбалась. Я работала у нее почти 3 года и не помню ее печальной. Может быть, она улыбалась только при мне?

«У меня такая неинтересная жизнь, — как-то сказала мне Руби. — по-моему, я только и делала, что спешила домой и кого-то ждала».

Каждый раз, когда я шла в магазин со списком, что купить, я покупала еще и яблочный пирог. Я показывала ей все, что купила, кроме этого пирога, потому что каждый раз, когда мы прощались, она виновато говорила: «Юджиния, я совсем забыла! Не могла бы ты купить мне яблочный пирог?» Я доставала пирог и торжественно ставила на стол. Она знала, что он уже на кухне, и я знала, что она это знает.

Я нашла ее на полу в спальне. Два дня без воды, без еды, а главное — без лекарств. Рядом валялся телефон. Она увидела меня и храбро улыбнулась. «Скорая» приехала через несколько минут. Ее положили на носилки, и я подошла попрощаться. «Я скоро вернусь, — сказала моя Руби. — Ты только не бери никого другого, жди меня». И улыбнулась: «А то кого же я буду ждать?»

Она умерла в больнице.

Я не знаю, помнит ли Руби кто-нибудь еще, но каждый раз, когда я вижу в магазине яблочный пирог, я вспоминаю это виноватое: «Юджиния, я совсем забыла...», и мне хочется улыбнуться.

Прощай, Руби!

Торонто, 2010

ЛИНДА

Сейчас ей сорок пять.

В пятнадцать ее искусала собака, и именно с тех пор — как она уверена — она больна жестокой формой артрита. Так и говорит о себе — «У меня жестокий артрит». Она еле помещается в кресле и из квартиры может только выезжать на скутере. Тяжелый взгляд, молчание, неприветливость — я уже давно отвыкла от этого за годы, проведенные в Канаде.

Много лет она ненавидела собак. Пока кто-то не оставил около магазина коробку с маленьким щенком. Люди окружили коробку, охали, ахали, возмущались, и уже кто-то набирал номер ветеринарной клиники, когда Линда протиснулась посмотреть, кто же вызвал такой переполох. Щенок запищал и — как она уверяла — посмотрел на нее так, словно только ее и ждал. И, наконец, дождался. Она попросила дать ей коробку и сказала, что позаботится о щенке.

Она назвала его Шадоу, потому что он не оставлял ее ни на минуту и стал ее тенью. Он так и остался маленьким и лохматым, как бы она ни старалась его причесать. И, в отличие от хозяйки, радовался всем, кто к ним приходил.

По-моему, всех людей Линда делила на две категории: больные, инвалиды и (как она однажды выразилась) до неприличия здоровые. Помню, как-то весной она спросила, почему я выгляжу такой уставшей. Я ответила: «Вокруг все цветет, а у меня аллергия». Она впервые посмотрела на меня с такой симпатией, что я поняла, что не так уж и безнадежна.

Мне нравилась одна картина, висящая у нее в спальне — тихий дождливый день, мокрые листья на земле, туманная дымка... Я спросила, кто нарисовал ее. «Женщина, у которой нет рук, — ответила Линда.— Она держала кисть в зубах». И добавила: «Эта картина не может не нравиться».

Как-то она обмолвилась, что ее давно умершая от рака мать мечтала взять ее во Флориду — поплавать с дельфинами. Но не успела. Мечта матери стала и ее мечтой.

Я не помню, как называлась повесть о парне, потерявшем зрение из-за падения на лыжной трассе. Он стал учителем, уехал преподавать географию в школе в маленький северный поселок, и у него была своя мечта — увидеть розовую чайку. В конце концов он увидел — или ему показалось, что увидел — эту чайку, и поверил, что зрение вернется.

Я рассказала Линде эту историю, только в моем пересказе герой действительно прозрел.

— Розовых чаек не бывает! — отрубила она.

 

За несколько дней до Рождества Линда сказала, что нашла попутчицу и они едут во Флориду. «Плавать с дельфинами?» — спросила я, и она впервые улыбнулась: «Может быть, мне тоже повезет».

В конце января они с Шадоу вернулись. Она показала мне фотографии, как она в бассейне целует дельфина — «Шадоу чуть не умер от ревности!» — и спросила, как долго тот парень ждал, пока к нему вернется зрение. Я честно ответила, что не помню.

Она по-прежнему больна, по-прежнему ездит в своем скутере, но теперь она ждет. Ждет, когда ее артрит станет менее жестоким. И даже иногда улыбается.

Я так хочу, чтобы ей стало легче! Может быть...

Ведь существуют же розовые чайки!

ГИТА

«Перед тем как войти к клиенту, наденьте «шляпу» — улыбку, доброжелательность, готовность выслушать и помочь, в общем, профессионализм. А закрыв за собой дверь, снимите эту «шляпу» и забудьте о нем — клиенте — до следующего визита». Так учили нас в Торонтском Джордж Браун Колледже.

 

Все правильно. Вот только как надела я эту самую «шляпу» перед дверью квартиры, где жила Гита, почти семь лет назад, так и не могу ее снять.

 

Я пришла к ней на пару недель — пока моя коллега была в отпуске. Стучать не пришлось — дверь открылась, как только я подошла к ней, и я увидела высокую грузную женщину. Она смотрела на меня так, что я сразу вспомнила выражение «сверлить взглядом». Я представилась. Она повернулась и молча пошла в свою квартиру.

 

Так и молчала, не сводя с меня глаз, весь мой первый визит.

 

«Ничего, — думала я. — Пусть молчит. Две недели по три визита — итого шесть. Потерпим»!

 

Второй и третий визиты были точно такими же. Меня вполне устраивало ее молчание: осталось-то всего-ничего!

 

В конце четвертого Гита неожиданно заговорила: «У тебя странный акцент. Откуда ты приехала?» «Из Беларуси, — ответила я и по привычке добавила:— Это маленькая страна между Россией и Польшей». «Я знаю, где это. К востоку от России, к западу от Польши, к северу от Украины и забыла, от чего к югу». Я обомлела. Очень редко мне не нужно было объяснять, где Беларусь. И уж никак я не ожидала таких познаний от этой мрачной неразговорчивой женщины. Наверное, ей понравилось мое удивление, потому что она продолжила: «Там есть Брестский комплекс и кутУ.» «Брестская крепость, — поправила я. — А что такое кутУ, я не знаю». «Там есть кутУ! Я читала об этом!» — заявила она.

 

Когда я уже собралась уходить, она спросила: «А ты уверена, что приехала из Беларуси?» «До сих пор была уверена, — ответила я». «Тогда ты — единственная из девяти миллионов белорусов, кто не знает, что такое кутУ». «Из десяти, — поправила я. «Может, из десяти. — согласилась она. — Но тогда там жили около девяти миллионов». «Когда — тогда?» «Когда я преподавала географию, — сказала Гита. — Нельзя жить в Беларуси и не знать про кутУ».

 

Весь день загадочное куту не давало мне покоя. «Если я не могу придумать что-то похожее по звучанию — пойдем от обратного, — думала я — Что должен знать о Беларуси каждый там живущий? Лен? Торф? Озера? Брестскую крепость?.. Господи, как же я сразу не догадалась!?»

 

Мой предпоследний визит начался с ее вопроса: «Ты вспомнила, что такое кутУ?»

«Не кутУ, — ответила я, — а Хатынь. Деревня, которую сожгли немцы. Ты это имела в виду?» «Да. Я называла ее КутУ. Но ты, наверное, произносишь это правильнее». «Да уж... Но все равно ты молодец — знаешь об этой трагедии».

Она опять замолчала, но по-другому. Ей явно хотелось поговорить, но она не хотела начинать первой. Я решила помочь: «А где ты преподавала, Гита?» «В Гайане, — сразу отозвалась она. — Я бежала туда из Бомбея». «Бежала? От кого?» «От отца и братьев». И замолчала, явно решив, что сказала слишком много.

 

Она молчала и весь мой последний визит, а когда я стала прощаться, вдруг заявила: «Я звонила в твое агентство. Сказала, или ты — или никто!» «Гита! Почему ты не спросила, согласна ли я?» «Ты согласна. Ведь ты не оставишь человека без помощи? И вообще — я хотела спросить, была ли ты в Бомбее?» «Нет. Я не была в Индии». «Бомбей — не Индия! Это Бомбей».

 

Так начались наши разговоры. Она столько рассказывала мне про город ее молодости, что иногда мне казалось — пригласили бы меня консультантом в фильм о Бомбее тех времен, и я бы справилась.

 

Она вышла замуж вопреки воле обожавшего ее отца и бежала от его гнева в Гайану. Отец дал ей хорошее образование, она даже закончила колледж, но влюбилась и вышла замуж втайне от него и братьев. Они обещали убить ее, и Гите пришлось бежать. У мужа были знакомые в Гайане, там они и прожили почти пятнадцать лет. У них уже было трое детей — два сына и дочь, когда муж исчез. Она так и сказала: «Он просто исчез. Я ждала его год, а потом заболела и уехала в Канаду. В Канаде мне могли помочь, в Гайане — нет».

 

«У меня самая красивая дочь, — часто говорила она. — Если бы она захотела — стала бы «Мисс Вселенная». А сыновья ее, конечно, были самыми умными и успешными. Старший жил с женой и дочкой в Хьюстоне, а младший, как и дочь, в Торонто. Гита рассказывала мне про них так часто и с такими подробностями, что казалось — встречу их на улице — сразу узнаю. Но ни разу она не сказала, что ей кто-то звонил, я не видела у нее ни одного письма или открытки. А иногда замечала противоречия в ее рассказах — как будто она что-то придумывала, а потом забывала.

 

Гита почти не выходила из дома, а если это было необходимо — вызывала такси. И всегда давала щедрые чаевые, даже если ехать-то было всего метров триста.

 

Шесть раз в году она надевала свое лучшее платье и ехала в ближайшее кафе. Шесть праздников было в ее жизни — дни рождения ее детей, внучки, ее собственный и Джорджа Буша. Я помню, как пришла к ней шестого июля, а она, нарядная, уже ждала меня в вестибюле. «А сегодня чей день рождения?» — спросила я. «Джорджа. Джорджа Буша». Я ахнула: «А ты-то какое к этому имеешь отношение?» «Никакого. Но он — после моих сыновей, конечно — самый порядочный, честный и красивый мужчина на свете!» Так мы с ней и отмечали его день рождения каждого шестого июля.

 

Я привыкла к ее восторженным рассказам о детях и внучке, к тому, что она никому не доверяла и не открывала дверь. Привыкла к ее звонкам в плохую погоду — она волновалась, как я добралась домой. Я могла не смотреть «Новости Торонто» — если были задержки метро или изменяли маршрут какого-нибудь автобуса, Гита сразу звонила мне. Я привыкла к ее странностям, которые уже не казались мне странностями.

 

А потом была «Катрина». Гита не отрывалась от телевизора — ведь ее старший сын жил в Хьюстоне. «Позвони ему, Гита! Ты убьешь себя этими переживаниями!» — просила я. «Нет!» «Почему?» «Нет!» «Тогда я сама позвоню! А если он не ответит — позвоню твоей дочери!» Она посмотрела на меня и вдруг заплакала: «Нет!»

 

Если бы мне не дали в агентстве номера телефонов ее детей, я бы решила, что она их выдумала. Но там не бывает ошибок. Ее умные и красивые дети существовали — но без нее. Похоже, они почему-то вычеркнули ее из своей жизни — а она в ответ вычеркнула всех, кроме них. И только для меня сделала исключение. Наверное, я пришла к ней в тот момент, когда одиночество стало совсем невыносимым.

 

— У тебя есть шаль? — спросила как-то она. — Такая — с цветами, большая, красивая?

— Нет, Гита.

— Почему? Ты же русская!

— Просто она мне не нужна.

— Как она может быть не нужна!? У меня была русская соседка, так вот ей, — она укоризненно на меня посмотрела, — почему-то нужна была такая красивая шаль.

 

Перед ее днем рождения я заехала в «Тройку» и купила самую яркую шаль.

 

Даже сейчас, через четыре года после ее смерти, я вижу ее взгляд: казалось, в нем была вся благодарность, на какую она была способна.

 

Гита давно ждала своей очереди на диализ. В апреле очередь подошла. Но она отказалась — потому что узнала, что в той очереди были дети. «Представляешь, Юджиния, — объясняла она мне свой отказ, — там могла быть моя внучка. Я могу подождать. Детям здоровье нужнее!»

Ее очередь перенесли на август.

 

Двенадцатого мая, в мой триста девятнадцатый визит, дверь оказалась заперта. Я вызвала суперинтенданта, мы открыли дверь и вошли в квартиру. Гита стояла на коленях перед кроватью. Все было ясно.

 

По правилам, найдя клиента мертвым, мы должны прежде всего позвонить родственникам — в знак уважения. Потом — 911, потом — агентство. Я набрала 911, потом номер своего агентства. Я не хотела звонить ее детям — пусть это сделают другие.

 

Через два дня мне позвонил ее старший сын. Поблагодарил за заботу о его матери, пригласил на траурную церемонию. Я отказалась, сославшись на занятость. Я не хотела их видеть — пусть даже самых красивых, успешных и умных.

Он долго молчал, а потом сказал: «Я как раз собирался ей позвонить».

 

Вскоре позвонила ее дочь. Поблагодарила, пригласила на церемонию; похоже, она даже заплакала. A потом сказала: «Я как раз собиралась ей позвонить».

 

На третий звонок я не ответила. Я знала, что мне скажет ее младший сын.

Торонто, 2010

Из записок социального работника:
ТрусихаСолонкаНе мне судитьВолшебная сила искусстваОтжени от меня уныниеНаденькаЭльдорадоСекрет женщин острова Сент-ВинсентPresent — Руби. Линда. Гита — «Нам не дано предугадать...»Стэйси«Ты пошто меня оставил...»Незаконченный паззлНе звонят колоколаИкона Исабель

Из записок социального работника — Другие рассказыКанада: люди, обычаи, историяМиниатюры

Об авторе. Содержание раздела

Где купить зеркальный элемент. . Купить масло льняное красный рубин.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com