ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий СЕНДЕР


«В КРАЮ ЗЕРКАЛЬНЫХ ОТРАЖЕНИЙ»

 

Минск. Издатель А.Н. Вараксин. 2009

2009. — 496 с.

ISBN 978-985-6822-96-7.

Книга прозы Анатолия Сендера «В краю зеркальных отражений» — это продолжение исповеди жизни, начатой автором в романе «Южнее улицы Юшкова». Это поэма о красоте, воспринимаемой чувствами, это запечатленное в слове зрение очами души. Это откровение для тех, кто способен видеть прекрасный лик всегда торжествующей справедливости, слышать мольбу очаровательной немощи, восхищаться взрослой детскостью, ее кротостью, покорностью и честностью.

 

 

 

Увеличьте изображение, щелкнув на немГЛАВЫ ИЗ КНИГИ

 

Шахта «Лидиевка»

 

Дядя Сеня погиб в 50 г. прошлого столетия в Донбассе на шахте 2-7 Лидиевка.

— Задавили, суки, — глубоко под землей прозвучали его трагические последние слова и навечно затерялись в неисчислимых проходках угольного края...

Нелегкий шахтерский рубль оказался для нашей семьи несчастливым. Вскоре в той же шахте мой отец получил тяжелое увечье.

Рукавицу-спецовку и руку ему закрутило буром. Нетрудно представить потрясение человека, потерявшего трудоспособность в расцвете сил.

Тем не менее Никифор Сендер, обученный плотничеству во время трудовой повинности в гитлеровской Германии, переучился на левую руку, переориентировался в плотницком ремесле, двинулся завоевывать поселок. Следует заметить, родные палестины получили крепкого мастера, не стремящегося зашибить копейку. Буквально, нет в городе Донецке на улице Юшкова ни одного дома, где не стучал бы его умелый молоток, не вжикала его блестяще отточенная ножовка, не блистали его нескончаемые анекдоты...

Дядю Петра мы, естественно, не видели. В одном из боев с немецко-фашистскими войсками, по свидетельствам очевидцев, бомба разорвалась буквально у него под ногами. Осталась похоронка и светлая память о тебе, Петр Степанович Сендер...

Четвертый брат по линии отца дядя Миша женился на вдове дяди Семена. Он немного поработал в шахте, купил «Волгу» и вскоре укатил в менее травмоопасный Мелитополь. Отец его за что-то недолюбливал...

Дед Степан оказался долгожителем. Участник Первой мировой войны, штабс-капитан царской армии, он имел сказочно красивый почерк. Помнится, мама всегда ставила в пример каллиграфические строчки его письменных посланий.

Дед похоронил трех сыновей. Возможно, он пережил и четвертого сына, но связь с ним оборвалась, и дальнейшая судьба деда и дяди Миши мне неизвестна...

Отец перед смертью виделся с дедом и, по словам мамы, все ему высказал: и надрывно тяжелые бревна в юности при строительстве дома, и личные обиды, и отношение к матери, и прочее, и прочее...

Я иду по Лидиевке, неподалеку от могилы дяди Семена, за которой по каким-то причинам никто из наших не наблюдает. По тем же обстоятельствам я, каждый год приезжая в гости, почти не посещаю прах отца, отчего мне и стыдно, и печально. И липкое чувство вины, перемешанное с угольной пылью, с растоптанными абрикосами и шелковицей, мне долгим укором...

 

 

Хождение в пионеры

 

Слух о предстоящем приеме в общественную организацию, объединяющую младшие классы, будоражил и волновал. Ночью душа невольно замирала, пытаясь объять будущую церемонию, стараясь вообразить и прожить трепетные мгновения досрочно, чтобы хоть как-то унять страх ожидания. И таким образом, приближался час заветный, пионерский, традициями воспетый — заветный миг, увенчанный звуками горна и барабанными дробями. Чинными лицами ветеранов пионерского движения, проникновенным кличем, рокочущим и зовущим вперед и только вперед, не оставляющим ни тени сомнения в выбранном пути, взывающим к ответственности и действию, вселяя определенное мужество и героизм.

«Пионеры, в борьбе за дело коммунистической партии, будьте готовы, — громко призывал старший. — «Всегда готовы», — отвечали все. Вот такие идеи впитывал я в благословенное пионерское время процветания коммунистических идей. Во многих местах, особенно в школах, видел я молодежные отряды, ровно стоящие перед лицом школьной дружины. Я запомнил вдохновенные лица моих сверстников. Я мысленно находился рядом с ними и великий восторг ощущался в томительном безмолвии — накануне повязывания галстуков. Я вживался в ритуал, и слезы счастья стекали внутрь моего романтического сердца.

И вот приближалось начало новой пионерской жизни. Вы не представляете, какое значение, какое влияние имело место быть. Я не могу назвать то состояние души иначе, как боговдохновенным. В таком отрешенном измерении мы со Славиком тащились из школы домой мимо необозримого испражнения сероводородных нечистот, имевших совершенно пристойный вид и благозвучное название. Самое печальное заключалось в другом, мы гордились непроходимыми грязями, чумазой родиной и тем, чем были мы сами. Мы трепетали перед приближающимся мероприятием, мы имели на то полное право, дети великих степей, пасынки непутевой отчизны.

У бугра мы с другом разбегались по своим сторонам. Я скоро делал уроки, затем доставал пламенный галстук и подолгу примерял красную святыню у зеркала, буквально грезя идеей. Переживая предстоящие события, как и полагается коммунистическому ребенку, самозабвенно и преданно.

Первый удар мне нанесли в школе, шатнув мою веру крепко и основательно. Всем не очень дисциплинированным учащимся (это касалось меня в первую очередь) довели до сведения, что прием в пионеры будет осуществляться в два этапа. И что первыми пойдут отличники и хорошисты. Чувства, испытанные от негативной информации, сегодня в словесном эквиваленте означают следующее: уважаемая коммунистическая партия, за время существования вы совершили две ошибки, вы поколебали мою веру в пионерском возрасте, вы не приняли меня в партию. Ваша психология недальновидна и безграмотна, на таких, как я (эмоционально незрелых), зиждется и процветает вся ортодоксия, такие, как я, не позволили бы одному человеку одурачить всю партию.

Отроческая неустойчивая психика не смогла дождаться первого пионерского часа. Я убежал сразу после уроков. Меня душили слезы обиды и разочарования. Слова учительницы, призывающие учеников класса поддержать лучших из лучших, я возненавидел. Дома я в крайнем раздражении швырнул тяжелый портфель под стол, переоделся, взял велик, решив покататься. На самом же деле я выполнял ложный маневр, выделывая выкрутасы как можно ближе к дому Славика, напряженно ожидая его возвращения.

Мой друг показался мне врагом, с галстуком, важный, недоступный. «Привет пионерам» — крикнул я, притворяясь равнодушным, едва не зарулив в угол забора Лакомых. Славик многозначительно промолчал, подняв голову чуть выше обычного, как-то не так посмотрев на меня, посеменил по переулку своими мелкими шагами...

 

 

Странный случай

 

Так назвал отец маленькое происшествие, случившееся в нашем доме. Разбитое окно зияло неровностью и создавало ощущение разора. Порывы осеннего ветра норовили повернуть реденькие капли сентябрьского дождя в комнату, но ослабевали. Я маячил рядом с отцом, подставляя лицо освежающей прохладе, находя в сквозняке игривое расположение. «Да, непонятная история, — отец раздумчиво озвучивал мысли вслух и повернулся в мою сторону, — ты не видел, кто расколотил», — как-то отвлеченно обратился ко мне мой грозный папка...

В его тоне я почувствовал уловку и подвох. В такие минуты он всегда требовал, чтобы я смотрел прямо в глаза, если что-то случалось по моей вине. На сей раз события разворачивались по непонятному мне сценарию. Хотя бы потому, что глава нашего семейства оставался довольно добродушным. Хотя мне подумалось, он играет со мной в игру.

Мама как всегда защищала меня от своенравного и жестокого мужа.

«Что пристал к ребенку, пусть идет себе гулять». — произнесла и ласково обняла мои беспомощные плечики, погладила непослушные вихры.

Папа редко спорил с мамой в трезвом виде, но сейчас он остановил мамин сентиментальный монолог. «Тут кто-то странно расшиб», — не договорил и обратился ко мне. Голова моя опустилась вниз, взор заскользил по некрашеному полу и споткнулся на ползущем тараканчике. «Один пацан шел мимо и камнем запустил», — едва слышно мямлил я, не отрывая взгляда от игривого жучка. «Вот видишь, — поддержала меня мама, — сын ни в чем не виноват», — и сильнее прижала меня к себе.

Сердце мое прыгало и радовалось, все складывалось прекрасно, через минуту-другую я увильну за выемку к бугру, на футбольную делянку. «Хорошо, — не сдавался домашний следователь и, ни к кому не обращаясь, произнес убийственную для меня фразу, — мне бы найти того пацана, разбившего окно — оно и так треснуло, я давно собирался его поменять. А пацану я куплю самых вкусных конфет».

Такого поворота событий я не ожидал, моя конфетолюбивая душа смягчилась потерялась и покаялась.

«Па, не надо ему конфеты покупать, я разбил», — признался я, не имея сил противостоять мармеладовому соблазну.

И воцарилась глухонемота, утопающая в стыдобе. И в смятении, махнув рукой, мама отправилась на кухню. И я не знал, куда себя деть, огорошенный неожиданным поворотом сюжета весьма странного случая...

 

 

Хенде хох

 

1

Своим пьянством и знанием немецкого языка отец доводил всю нашу семью до крайности. Лежа на скрипучей панцирной кровати, глава семьи засыпал под воздействием винных паров, лепеча на каждого «хенде хох».

«Фашист, бендера, западник», — вполголоса шептала мама.

Отец родился в западной Украине. Во время оккупации гитлеровской Германией в хату Степана Сендера зашли немцы, отбирая на принудительные работы молодых парней и девушек. «Хенде хох» — весело пошутил гитлеровец, осмотрелся и указал на Никифора. Юноша простился с братьями-сестрами, поцеловался с матерью, обнялся с отцом, и парня повели на сборный пункт.

Через полтора года он сбежал из концлагеря, добрался домой. Весил он сорок килограммов. Мать сына выходила, спрятала в лесу у тетки Евдохи. Когда пришли наши, от них скрыли информацию о концлагере, помня о неизменной «десятке», которую клеили всем, побывавшим в концлагере. Мать плакала, мол, тифом переболел, слабый, едва выжил.

Всю оставшуюся жизнь Никифор Степанович жил под жесточайшим игом страха. Сегодня, глядя на каждое его фото, я вижу тревогу в родительских глазах. Лишь в нетрезвом виде отец расслаблялся, без умолку болтал на немецком, доставая домочадцев словосочетанием «хенде хох», получая от мамы неизменное «фашист, бендера, западник...»

 

2

 

Когда я подрос, отец повез меня на Волынщину, «к своим западникам», — исподтишка уколола его мама. В первый же день среди несжатых нив и лиственых лесов после душного Донбасса я всю ночь бредил, пил капли валерианки. Отец пристраивал меня у многочисленной родни, сам исчезал на сутки. В памяти осталась ночевка с клопами у тетки Евдохи и многое другое.

Ежедневно я получал от отца откупные на сто граммов мармелада, шлялся с ровесниками у клуба, переживая вчерашнюю гибель девочки-ровесницы, которую на наших глазах выносила мать из покойницкой местной больницы.

Чуть дальше, за клубом, в пристройке с распахнутой дверью, хранился реквизит местного театра художественной самодеятельности.

Перебирая предметы бутафории, я нашел фашистскую каску, напялил ее на голову, накинул на плечо настоящий немецкий автомат и с диким восторгом выкатился на улицу навстречу идущей старушке.

— Хенде хох, — пропищало из-под каски едва заметное существо.

Незнакомый мужчина, появившийся, вероятно, с небес, так отодрал меня за ухо, что я тотчас же подписал безоговорочную капитуляцию и написал в шортики...

 

 

...................................

 

У ворот

 

Тогда еще, на закате футбольной карьеры, в донецком «Шахтере» играли знаменитые В. Лобановский и О. Базилевич. Тогда еще мы, будущие выпускники футбольной школы при команде мастеров, подавали мячи по периметру поля. Тогда в раздевалке под трибунами наш тренер П.А.Пономаренко назначал десять счастливчиков на обслуживание встречи. Тогда мы волновались не менее, чем игроки нашей любимой команды или их соперники — блистательные киевские динамовцы.

Мне и Валерке Рудакову выпало непрестижное место за лицевой линией. Дело в том, что нахождение в тройке подающих мячи из-за боковой линии обеспечивало попадание в телеэфир и популярность на поселке. Но дело еще и в том, что за лицевой линией можно было поставить мяч на угловую отметку самому корифею «сухого листа» Лобановскому.

Ревут трибуны, счет не в пользу моей команды. Мчимся за улетающим мячом, выстраиваемся с Валеркой в линию, чтобы предельно быстро доставить мяч на подачу. К мячу спешит великий мастер угловых ударов. Разбег, резкая крученая подача за спину всем, но там, словно известный герой из табакерки, возникает Базилевич и вколачивает гол.

Счет сравнивается. Минут через десять он же с подачи Лобановского забивает гол-близнец. Гости взвинчивают темп, наши начинают тянуть время. Мы с Валеркой стараемся больше всех. За мячом спешим медленно, начинаем передавать кожаный шар в замедленном действии.

«Мальчики, быстрее», — кричит киевский вратарь. Но мы продолжаем хитрить, мы играем за своих, мы приближаем победу.

Судья вскидывает руки вверх. Вслед со своих мест взмывает сорокапятитысячная толпа болельщиков. Мы вдесятером, как и в начале, по пять человек в ряд с каждой стороны, выстраиваемся, провожая мастеров в раздевалку. У меня и у Валерки такое чувство, что это мы выиграли. Сегодня я хорошо знаю: мы подавали мячи лучше, чем они в поле играли.

 

 

Первый гол

 

Виталий Старухин, ты появился в донецком «Шахтере» тихо, незаметно и неожиданно. Ты сразу пришелся по душе нам, семнадцатилетним юношам, привлеченным в дублирующий состав после окончания футбольной академии. Ты легко и непринужденно — по свойски — общался с нами на загородной спортивной базе и, казалось, нет никакой разницы в возрасте, в местерстве. В отличие от высокомерного и амбициозного Анатолия Конькова, ты оказался своим в доску. Именно ты показал нам многое и прочее из футбольного багажа. Именно ты научил нас при обводке убирать мяч под опорную ногу соперника. Потом, после ужина, мы с Валеркой Черныхом долго мучили друг друга техникой обводки.

Тогда — всего один год — существовало жесткое положение: командам запрещалось дозаявлять игроков в середине сезона. Поэтому ты играл в дубле под фамилией Валерки Черныха, дабы не потерять навыки и вообще спортивную форму. Тогда в далеком 1972 году «Шахтер» выступал в первой лиге. Ты забивал, играя за второй состав так часто и много, что тренеры сборной страны вызвали Черныха на тренировочный сбор. Глядя на него, они дивились, недоумевали, как же он, совсем еще сырой, играя за дубль, поражает ворота, а здесь — ничего из себя не представляет.

Много позже — я вижу фрагмент воочию — ты уже матерый бомбардир команды горняков, любимец публики, при подаче углового или штрафного рыщешь по штрафной площадке, наводя ужас на защитников. Ты поднимаешь руку — сигналишь подающему — и к общему восторгу сорокапятитысячной толпы ты хлопаешь себя по почти лысой голове, то ли специально, то ли от избытка эмоций. И торсида ревет, мяч, словно завороженный, летит туда, где царствуешь ты. Мяч находит твою голову и, ударившись о нее, влетает в сетку...

А пока ты, еще не заявленный футболист без имени, под чужой фамилией вслед за мной выходишь на футбольный газон донецкого стадиона «Локомотив» играть против дубля запорожского «Металлурга». Петр Андреевич Пономаренко, тренер дублирующего состава, в раздевалке обратился ко всем, чтобы поддержали меня, выходящего в первый раз в составе команды мастеров.

Вячеслав Чанов потрепал меня по плечу, Юра Дудинский, сжав кулак, поднял большой палец, мол, все класс! Ты же сказал: «Ничего не бойся...»

И я ничего не боялся, я носился по полю, где попадя. Словно в забытьи, я прожил семьдесят пять минут, не видя ни болельщиков, ни скамейки запасных, ни самого себя. Покуда меня не толкнул киевский динамовец Виктор Кащей — «Тебя меняют...» Я не сразу понял, о чем идет речь, повернулся к боковой линии, увидел запасного игрока у бровки и бросился доигрывать атаку. И, как выяснилось, не зря. Виталий Старухин «добивал» защитников «Металлурга», долго возился с ними в штрафной площадке, затем резко и неожиданно развернулся в обратную сторону и мягко — на блюдечке — выложил мне передачу.

Мне ничего не оставалось, как чисто исполнить несложный технический элемент — удар сходу с близкого расстояния в семиметровый створ ворот. Я счастливо поднял руки, мы крупно победили. Мне аплодировали тысячи болельщиков. Спустя много лет я с теплотой вспоминаю свой первый гол, забитый с передачи легендарного Виталия Старухина.

........................................

 

 

Дерзость

 

В шестнадцатом спортивном клубе армии в Самаре (тогда еще КуйБышев) я почувствовал себя важным и значимым. Я совершенно потерял бдительность, с каждым днем становясь наглее.

Вышеуказанные качества, прежде всего, проглядывались в безответственном отношении к продуктовой карусели в дни дежурства по кухне. Техника махинаций разрабатывалась далеко не мною и воспроизводилась в действиях каждого наряда по блоку питания. Как-то так повелось, дежурные по кухне имели негласное право вольно распоряжаться деликатесами дополнительного питания (о нескончаемых самоволоках, о пререканиях с патрулями, мы представлялись боксерами из «СКА», начальник спортклуба не слышал).

Я освинел до высшей степени свинства. Получая соки, я безбожно угощал никчемнущих кладовщиков, малознакомых прапорщиков и случайных солдат. Причем, тут же, не прячась, восполнял недостачу обычной водой из-под крана, удивляя даже самых циничных и видавших виды торгашей из военной братии.

Засценический смыcл моей сути неожиданно вышел на сцену во всей своей красе, претендуя на всесилие и вседозволенность. Я начинал существовать в среде спортсменов в притчевом варианте, как чудодей и маг продуктов для дембелей. Получая сыр, я отхватывал добрую половину от каждых десяти порций и сосредоточивал продукты на столе для наряда, впрочем, приглашая на пир и сослуживцев-дембелей. В праздничный день потрясенная публика (состояла она из солдат второго года службы) попросила меня повторить на бис номер с изобилием сыра и, представьте, я повторял, жертвуя тарелкой с НЗ для опоздавших, подгулявших и напившихся друзей футболистов.

Честнейший, добрейший и справедливейший майор Сарбаев любил использовать меня для спецзаданий. Ставилась боевая задача. Мне давали двадцать пять рублей (сумасшедшие деньги для начала 70 годов двадцатого столетия) и велели как можно быстрее (что я и делал) привезти водки, хлеба, селедки, консервов и т. д. Доверие и хорошее отношение ко мне майора моего воровского существа не изменили. Конечно, воспроизводить материально-денежные ухищрения я не собираюсь, мои правила-приемы не отличались разнообразием. Трешка, почему-то запрятанная в носке, считалась пределом мечтаний. Военная секретность ремесленной тайны, спешка и порядочность майора Сарбаева размывали смысл содеянного, цель которого несоизмеримо выше контрольных рублевых мелочей.

 

...........................

В день дежурства ко мне неожиданно подшагнул офицер в погонах подполковника и поинтересовался, почему я с каждого солдатского стола отрезаю половину масла, сыра. Окажись я самостоятельнее, взрослее, мудрее, проблема решилась бы туманным объяснением. Но я, повторяю, сам себе казался генералом, если не сказать больше. Я так долго оставался безнаказанным, что, естественно, cреагировал так, как и подобает нормальному хаму. Я начал отвечать, как равный равному. Я плел нечто о сложившихся традициях. Я сразил наповал вконец удрученного проверяющего (он контролировал другие вопросы) приказным тоном и советом: если что-то не нравится, идите, жалуйтесь начальнику спортклуба. Что он и сделал. Его зыбкое говорение обрело крепость и прочность человека дела.

На утреннем построении Сарбаев, не поднимая глаз, объявил: «За нарушение воинской дисциплины рядовой Сендер отправляется в часть для дальнейшей службы...»

 

 

Впечатления

 

Первое, что я ощутил в новой футбольной команде — чувство сожаления и разочарования. Мне бы появиться здесь, на благодатных витебских землях, на год раньше. Мне не помешало бы поиграть в Германии, куда коллектив выезжал в составе делегации Витебской области по линии культурного обмена. Само собой разумеется, зависть и негативные эмоции на короткое время захлестнули меня, лишая душевного покоя. До тех пор, пока не высветлилась полная картина случившегося...

Пересечь рубежи милитаризованного Советского Союза в 70 годы прошлого столетья среди простого обывателя считалось пределом мечтаний. А тут такая редкая возможность, ушедшая прямо из-под носа — побродить у «витрины» социализма. Взволнованная повесть о загранице — первое, что я услышал от моего селекционера Анатолия.

Он вспоминал подробности и поездку в целом. Он дробил отдельные моменты, превращая обычность в славное приключение, в забавную сиюминутность, удивляя меня, дикаря, закордонными причудами.

«Немцы специально для нас открыли универмаг в выходной день. Мы как ломанулись по двум лестницам, такой гул стоял. У них никто не следил за товарами. Я взял туфли, две рубашки, — показал на обувь, — быстро сунул в сумку и перешагнул в другой отдел...»

Зависть шевельнулась в моей воровской натуре, любящей взять что-нибудь просто так. Обида кольнула мое романтическое (оказывается, не романтическое) сердце, взорвались мои негативные эмоции, громыхнув. Я раздваивался между хохотом и всхлипами, терзаясь.

Летели спортивные будни, тренировки, игры, пьянки по поводу выигрыша, проигрыша, просто пьянки, пьянки ради пьянки, бессмысленные и беспорядочные половые связи. А друзья мои футбольные, нестройно и нескладно, как часть жизни своей (черт побрал бы этих типов), продолжали нагнетать ностальгию. И вспоминали, прожигая насквозь мое, ежемгновенно новое, естество.

................................................................

 

Деньги Бороды

 

В начале 70 годов прошлого столетия в Витебской области прогремело криминальное дело начальника Оршанского райпотребсоюза, одного из выдающихся деятелей теневой экономики времен социализма Матвея Захаровича Бороды.

Через несколько лет в очаровательную, тюремно-пивбаровую провинциальную Оршу приехал я — играть за местную команду на первенство республики. К тому времени великий комбинатор уже прозябал в одной из колоний Вологодской области.

Но всякий раз, гуляя по улицам городка, мои сверстники указывали на миловидную девушку: «Смотри, вон та, справа, дочь Бороды...» На мое вопросительное молчание Витун, Капа наперебой посвящали меня в вымышленные подробности, но в каждом источнике явственно прослушивалось: «Деньги Бороды не нашли...»

В ту пору я заполнял духовную неполноту бредовыми идеями, ища легких путей. Золотой момент для лукавого. Великий отрицатель дел божественных разверзнул бездну и ткнул носом в изречение Синклера Льюиса: «Женитьба должна составлять половину карьеры...» Конкретная мысль, природный авантюризм моей незрелой натуры с алчностью подтолкнули меня к действию.

Нет ничего проще, чем познакомиться с девушкой, желающей того же, что и ты. Встречая темноволосую красавицу, я начал кивать ей головой, дарил улыбку. Она первая пригласила меня на белый танец в городском саду. Я проводил даму домой, а назавтра, как мы условились, началась эпоха поцелуев. Ее мама весь день прозябала в библиотечной тягомотине, и мы использовали квартиру, как молодожены.

Иногда Тома отлучалась по делам, и я рыскал по комнатам, воображая, в каком же месте спрятан тайник с деньгами. Я открывал холодильник, набитый деликатесами (в несытные 70-е), я тихо воровал одну баночку чего-нибудь на потом (в основном брал печень трески).

Тамара выросла в атмосфере всеобщей любви. Ее способность отдавать чувство оказалась исключительной. До возвращения мамы квартира полыхала страстью нашей молодости. На вечерние тренировки я плелся очень «растренированный». Витун непременно задавал колкие вопросы: «Сколько?» Тренер спрашивал: «Что с тобой?» Я же с умилением вспоминал выдох Тамары у двери: «Не пущу...»

Вскоре я познакомился с мамой. Интеллигентная женщина устроила праздничный стол с шампанским, Тома вызвонила подруге. Взглянув на чернявую девушку, я понял: гореть мне в геенне огненной. Подруга отдалась мне на третьей секунде, как только я намекнул ей, что вечером зайду в гости. Так и повелось, рано утром я залетал в постель к подруге, а через пару часов поднимался двумя этажами выше к Тамаре.

Девушка постепенно посвящала меня в тайны семьи, я же изображал неведенье. Матвей Захарович в письме просил выслать ноты. Я попросил знакомого музыканта, заплатив ему. Через несколько месяцев из Вологды поблагодарили: «С меня сто граммов...» Так я заработал сто очков у самого Бороды.

Мама уезжала на свидание к папе. Мы изнуряли себя любовью. Моя любимая крепко спала, а я думал: где же деньги Бороды? Тогда я не оценил жест Провидения, столь щедро одарившего меня девушкой, умеющей любить, думающей лишь о том, как сделать меня счастливым.

Но страсть хотеть больше того, что тебе положено небесами, наказуема, и чуть позже Бог лишит меня разума...

................................................................

Стихи

На Втором сайте —
«Травы горькие колыша», главы из повести

Анатолий Сендер. Травы горькие колыша. Повести. PDF, 1,1 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Сайт с лучшими Flash шаблонами это сайт Motocms

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com