* * * Т.Н. Кухаренок Город рвался на кварталы, распадался на дворы... Город полнили «хваталы» — воры тамошней поры. Город нынешней тревоги и коснеющей тоски, Город бился, честный, строгий и таился воровски. Городился, множил муки, смертным воздухом кровав — Город, жаждущий прорухи, рассыпался на дрова... Из отдельных, неподвижных — восклицаний, долгих ссор — Город верхний, город нижний, состраданье и разор... Город странных столкновений и двусмысленных смешков, Тот, что мне престол навеял, выгнал с нищенским мешком. Тот, что швами тротуаров и шеренгами дерев, Вспыхнул с треском — неба кара — от амбиций возгорев! В человеческом пределе — ты причудливо оставь — Город, бьющийся при деле, обессмысленную явь... * * * Горели сигналы, горели пути И люди не знали как выход найти... Как выйти из ада горящих путей, Как верить в такое безумье затей! И судьбы горели на разных путях, Гораздо скорее, чем огненный стяг. Далек он и нежен, и очень высок, Горящий безбрежен — огонь на песок! И вопли на небо — горел машинист, И, мчащийся в небо, обугленный свист... Горели, богаты душой сторожа, Чугун, перекаты, горела душа... И комья от стрелок, терпенья предел, Горели, горели, чтоб мир помудрел! Мне было не просто горенье снести — Обугленный остов — горели пути... * * * Улица крещена, улица-купель, Улица точена, пыльная постель. Горечь в ней полыни, горький молочай. Горечь дум нахлынет, на чужбине, чай... Очень, очень лично перекрестка весть — Яблочно, клубнично пахнет — значит есть! И глядится в слово, смотрится в года, Улица Юшкова, добрая всегда. Невдомек молитва, если б не лета, Если б не калитка, что не заперта... Лидиевка, Лида и ни смех, ни страх, В сердце перелита улица-сестра. Огорчай и радуй, не суди, не злись, Лидиевка радуг, Лидиевка жизнь! Ты, приятель, местный, братец, не остри, Улицею шествуй к другу от сестры... Стерегись предательств, скуки не страшись. Лиде передайте, я пою за жизнь! * * * Я расплакался от крика, от обиды годовой, От словес пустых, смотри-ка, — разрыдался оттого — Что зашелся от побоев, невиновность чуя в том, Что я был самим собою, что я тоже строил дом! И отцовы подозренья — за собой я знал вину — Мне достались за прозренье, дома слабому звену... Это чувствовалось в искрах, это виделось в виске, В отупенье, в плаче, в играх — от молвы на волоске! И во что бы то ни стало, тайну следовало скрыть: Рассчитаться мне осталось — болью первою за прыть. * * * Л. Евстигнеевой Благословенье ясным дням, В каких и тихо, и спокойно... Пришла пора, белесым, нам Дремать на лавке заоконно. Теплеть от нежно-голубой И ускользающей лазури... И чуять трепет над собой, Не возрастной — небесной хмури. И от нее светлею я И жив пока, еще и прыток, В степи, у желтого жнивья, В просторе, взору приоткрытом. * * * Скоро солнце село, лес вечерний стих. Горлинки несмело сочиняли стих. Как ручей в начале, звонкий посреди — Горлинки журчали, кликали: Иди! В робкий шорох мая, где заря зарю Встретит, понимая, — правду говорю... * * * М. П. Семеновой Судьба идет за мною, тихонечко звеня. Мой ангел за спиною, меня ты извиняй! Что я плюю левее, взглянув через плечо. Что ветер справа веет, легко и горячо. Укажет мне: опасность, тревожная тропа! Подсказывает ясно правдивая судьба. Но истинно, Иуда, ведет в чертополох, Не прямо и не трудно, и впрямь переполох! И сколь же напрямую выдерживает стать? Где, ангел, зазимую, куда душой пристать? Я, знаю, ты провидишь опасные силки... Я, ангел, не в обиде, страдающий с тоски. * * * Благовествовать вечерне начинает дурачок: Сразу начисто, не вчерне, сразу, всюду, горячо! И по разу, и по многу, в шлемы медные стуча, И на степь, и на дорогу, на закаты кумача. Благовестит эхо меди, колоколят языки... Херувим стучал намедни в главный колокол таки. Благовест его тягучий, по веленью дурака, На его фигурой тучи, над челом его века. В звоне долгом утопая, над гудением звеня, Отпускает боль тупая, несвободного меня. Череда гигантских звуков перехватывает дух, И забыты, мнятся муки, неприятные на слух. * * * Мне укажи, признай меня, Меня приметь в поту усилий. Я дым холодного огня, Свидетель, что не опросили. Я знаю нечто и всерьез, Я искушенье смертной чаши... Я божье плотское сырье, Я призрак, с именем ярчайшим. Меня не видишь ты в упор, Меня века не замечали... Я грешен, грешен до сих пор, Таким и был всегда вначале.. * * * Льется правда непохоже, не трудна и не легка, Горяча и непогожа, не близка, не далека. Не отрывком, не лавиной, несмотря на все лета — Целость, суть, не половина, чтоб не ползать, не летать! Просто бросился теперь я там, где вырвалась душа — Через душное терпенье, страхи все передыша... И звуча скороговоркой — звонче медленного дня — Правда первого пригорка кривду гонит из меня! Боль язвит немилосердно, не понять и не прочесть... Хорошо-то как у сердца — сохранил былую честь. * * * Смертный грех ушел в грехи, В осужденье, в безобидность... Было очень хорошо, Далеко и ясно видно. Смерть не лезла на рожон, Не вела под сени липьи. Было мирно, хорошо, Навсегда грехи отлипли. Не пойму души волшбу — Ностальгия ли по смерти — Благоденствие во лбу — Превращение, поверьте! * * * А. Гуревичу Ты смотришь в осеннее поле, На колкость ступаешь жнивья. Пустынные озими боле Приветствует поступь твоя. Как будто влечет тебя кто-то, Чье сердце, похоже, не спит... Иль призраков прошлых охота, Иль зов нанесенных обид? Да что тут поделаешь ныне, На прошлое втайне озлясь? И сполох осенний пустынен И с ним неразрывная связь... * * * Всегда такая теплая, родная мне земля, По ней судьба протопала со мной через поля. Через усы и бороды и, возрастом грозя, Мне жизнь стелила борозды, и старились друзья. А жизнь неслась, ретивица, кто сердцем не сомлел? И вот душа противится и плачет о земле — Боль непереводимая, как песня птицы той — Она поет, родимая, усталой красотой... * * * А.А. Лапину Секла наотмашь, без разбору, Шальная сила естества... И запружала в эту пору Двор, уходящая листва. День обрывался, тихо меркнул, По солнцу тень переползла... И вкратце, стало ближе к смерти, К понятью сбивчивого зла! Оно, сомненьями прошито, Не успевало главным стать, Осведомляло о прожитом И притворялось, словно тать. И за одно всего мгновенье, И за единый лишь закат, По естеству, по мановенью, Я стал естественно богат... * * * Затишье зноя, в душе иное, а в сердце стынь... Любовь умчалась, лишь одичалость свернулась в синь. Лишь одиноче, что вроде ночи, хоть всюду свет... Струит по светски, как знойность с ветки, где листьев нет. Где вроде пусто и боль безуста, но все ж — кричи! В ответ — сторонний, лишь крик вороний и лишь грачи... * * * В один из зимних вечеров, когда косые мчатся тени, Идущих приступом дворов, в безмолвье белых запустений. Когда вечерним ветром бьет, неплотно сдвинутые ставни, И на стекле не тает лед, мне счет потребовался давний! Я то расшаркивался, скуп, то лгал себе подобострастно, Когда тот миг просящих губ, пришелся сверх и не напрасно. Когда с печатью сургуча, открылись тайные чернила, И страсть явилась, не стуча, и мне такое! — учинила... Я жестом скорбным отстранил ее безумные услуги — В один из дней, когда чернил промчались трепетные вьюги. 1 2 3 4 Стихи на Втором сайте — Книги | 
