ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Карен СЕЙРАНЯН


        

Об авторе

РАССКАЗЫ

ПИКНИК

Душа умирала и рождалась, пела и стонала, надеялась и разочаровывалась.

Она не могла успокоиться, как успокаивается перебродившее вино, обретая свой цвет, свой вкус, свой аромат. Бесконечный поиск утомлял душу, а чего она искала, невозможно было объяснить. И это изматывало ее до бессилия, и она металась в пространстве, печально маленьком и неуютном. И не находила способа расширить его. Многочисленные «Я» копошились в ней, не уживаясь, и каждое стремилось утвердить свое первенство. Вот одно, уже вылезло наружу, кричит: «Вот оно — Я, ведь это же ты и есть! Чего тебе еще надо? Ты посмотри вокруг, на этот мир, на этих людей, как они живут, как одеваются, какие деньги они тратят. Посмотри на эти элитные дома, шикарные квартиры, роскошные автомобили. Оцени удобство сотовых телефонов, компьютеров, музыкальных центров и всего этого технического обилия. Ты видишь? Все эти рекламы, турагенства, супермаркеты и рестораны, все эти соблазнительные и желанные красотки, все это разноцветие и многообразие — все для тебя. Неужели ты не желаешь и не хочешь всего этого?»

Сладкое ощущение свободы и могущества опьяняло душу. «Это ты идешь по земле, продаешь и покупаешь, оплачиваешь счета, решаешь вопросы, берешь и даришь, исполняешь желания — свои и чужие. Все возможно — работают деньги, исчезают проблемы. Что?! Любовь?! Дружба?! Удовлетворенность?! Уважение?! Да, конечно же, все это будет. Ты только пожелай, перестань себя обманывать, жизнь проходит. Какие необъяснимые миры манят тебя?Что за миражи увлекают твое воображение? Чего ты ищешь в непостижимом пространстве? Вот оно, счастье — здесь, рядом. Сомнения, надежды, жертвы, страдание — пустые слова. Этим ты хочешь оправдать свое существование, свою жизнь? Одну — всего лишь одну. Во имя чего? Какие высокие истины достойны этого? Да и есть ли они?»

Маленькое липкое «Я» опутывало душу, как осьминог — драгоценную жертву. Оно не давало ей возможности остановиться, хотя бы на мгновение почувствовать себя свободной, взглянуть на ночное небо, ощутить причастность к этому пространству, усеянному звездами, почувствовать себя пылинкой в непреходящей вечности. «Успеть, только бы успеть» — шептало оно.

 

И мчались машины, быстрые, хорошие, оснащенные всеми техническими новинками —фантастика, которая воспринималась обыденно (разве бывает иначе?) Сильные, крепко сложенные, не сомневающиеся в себе парни — жизнь прекрасна — желай и бери. Рядом, женщины — красивые, желанные, сексуальные. Плоть выла. Она вылезала наружу, растекалась, расплескивалась. Жизнь клокотала — в громкой музыке, в сальных выражениях, выкриках, смехе, гоготе.

«Вот оно, место. Тормози, приехали». Из багажника на траву сброшен молодой барашек. Чье-то большое, сильное тело навалилось на агнца. О, извечная жертва! Что бы без тебя делали все эти люди, во все времена эти? Крепкие руки — лапы, клещи. «Задушен, нормально. Тащи нож, кровь остынет».

Кровь. Вот она, не запеклась, вылилась. Сколько веков льется она? Красная, теплая, впитывается в землю, которая терпит и терпит. Сколько еще терпеть ей, наливаться бессмысленной жертвой, носить этих зарвавшихся людей, слушать их довольные крики, видеть их голодные лица? Голодные, довольные, равнодушные.

 

Красивые автомобили! Дорогие! Стоят под солнцем, греются. Что им эти пьяные возгласы, ароматные запахи, фирменные шмотки, голые тела, непонятные ритмы. Привезли всю эту компанию и увезут, на то они и созданы. Легко им и просто. Не видят, не думают, не чувствуют. А душе плохо, тяжело ей и грустно.

 

«Давай выпьем». А кто-то рядом: «Пошла на ..,. стерва. Мало тебе? На возьми…» И пошло-поехало — красивые слова, ничего не скажешь — крепкие, смачные. Кажется, каждое можно взять и использовать — камнем, дубиной, ножом, пулей. Одна за другой пустые бутылки летят в стороны. Вот одна — прямо в лобовое стекло. Выдержало, не напрасно иномарка. Бьют ребятки бутылки, разные: с пробками и с резьбой, с этикетками цветастыми, прзрачные и матовые, большие и маленькие. Бьют, не нарадуются. Пьют и бьют. А чего еще надо? Хорошо им, отрадно. Вот пошла женщина вытанцовывать, красивые туфельки, ножки, колени, бедра — выше и выше. Не остонавливается. Куда там! «Этого вам надо?! Нате!» И полетели ажурные, с кружевами на голову кому-то — хохочет, довольный. Вот оно таинство, нараспашку, между двумя стройными, гладкими. Пустота, мрак, бессилие — точка. Все, предел. Дальше ничего нет.

 

На белой скатерти модные туфельки, каблучки в блевотине. Молодцы парни — все вы можете. А с крестов увесистых взирает растерянно, отлитый в платине сын человеческий. «На какие шеи повесил ты меня, отец небесный ?»

Утро чистое. Пол-ягненка сброшено на траву росистую, мясо с пеплом смешанно и стоят «Лендроверы» над телами спящими никому не нужными истуканами.

 

«И это ты, здесь у этого озера, с этими людьми, раскинувшими свою нагую плоть на ярких одеялах? Ты, которая говорила цитатами Платона, замирала над вечностью Шопенгауэра, восторгалась мыслью Ренара?» С грустью глядела душа на остатки вчерашнего удовольствия, на разбитые бутылки, недокуренные сигареты, смятые упаковки, разлитое вино, на неизвестно откуда взявшегося цыпленка, копощащегося в разбросанной пище. И над всем этим звенел лес, и деревья устремлялись вершинами к безоблачному синему небу. «Наверное, Дали придумал бы из всего этого что-нибудь интересное». Душа просыпалась, медленно превращалась во что-то большое, заполняющее собой пространство. И в этом пространстве прослушивался знакомый голос, текла забытая речь. Другое «Я» — сильное и беспощадное, не дающее покоя, овладевало душой, дарило слова, и мир терял очертания, превращался в туман, наполнялся белесой дымкой.

«Если тебе хочется писать, — звучало вокруг, — если ты не можешь бесстрастно смотреть на белый лист бумаги, если в тебе возникает непреодолимое желание закрыть все это белое пространство (эту плоть) ровными строчками, то какое имеет значение, в каком жанре ты будешь исповедоваться, и в каком стиле, проза или поэзия выльются из тебя, много это будет или мало, красиво или уродливо. Главное в том, что какая-то необъяснимая сила придет и использует тебя, как воронку, сито, или еще что-то в этом роде. Она прольется, просеется, пройдет через тебя и ты будешь без устали удивляться — как это получается, что вся боль человеческая, все его грешное страдание, все его вопросы и тайные желания, сконцентрируются в тебе, и ты уже в ответе не за себя только, но и за все, что творится вокруг. Но стоит лишь тебе остановиться, как твой рассудок начнет сжимать неутомимая сила разума, подобно гигантскому прессу, и цепкие пальцы сомнения будут стараться схватить тебя и вытащить под микроскоп, чтобы разложив на составляющие, объяснить трезво и расчетливо, что ты из себя представляешь. И вдохновение твое — нежное и воздушное, изначально отвергающее всякое насилие, как обиженный ребенок, у которого разбили любимую игрушку, будет пытаться найти к тебе дорогу, слиться с тобой. А ты вдруг поймешь, что это лишь ты — бесконечно многогранный, привлекаешь к себе все дьявольское и божественное, которое стремится преломиться через твои многочисленные грани, чтобы показать себя во всем спектральном блеске. И тебе станет невыразимо больно от того, что никто не спрашивает тебя о том, хочешь ли ты быть этой волшебной призмой. И ощутив в себе все положительное и отрицательное, ты внезапно взорвешься, станешь сгустком света, энергией, звездой. И все это предопределенно непостижимой вселенской силой, потому что ты сам и есть белый лист в непознаваемом пространстве».

 

Душа умирала и рождалась, пела и стонала, надеялась и разочаровывалась. Первобытный лес звенел чистой, утренней тишиной, и разбитые стекла причудливо сверкали под косыми лучами восходящего солнца.

 

БЕЛЫЙ БАНТ

Симон присел на бордюр, положил голову на поручень своей старой тележки и задремал. Сегодня он здорово устал, разгрузил целую фуру с персиками, развез ящики по всей территории огромного рынка — скопления машин, самодельных прилавков из коробок, железных столов, деревянных и целлофановых навесов. И приснилось Симону, что стоит он на чистом зеленом поле, а вдали приземлился самолет. По трапу спускается маленькая девочка и с криком «папа» бежит к нему. А он устремляется навстречу ей, подхватывает на руки и целует гладкие, пахнущие персиками щеки. Огромный белый бант падает с головы девочки, и ветер уносит его. Бант поднимается в небо превращается в большое облако, а на облаке сидит жена Симона и машет ему рукой.

— Симон, много тебе заплатили за эту работу? — услышал он и проснулся. — Может, по сто грамм угостишь?

Две небритые физиономии повисли над его головой.

— Нет, на ногах еле держусь, — ответил он и снова уронил голову на тележку.

— Видишь, что делают деньги с человеком, а вчера пил с нами за чужой счет, не отказывался.

— Да, Месроп — человек, не то что этот скряга, — сказавший эти слова пнул Симона ногой.

Симон даже не понял, что с ним произошло. Он встал, размахнулся и влепил по одной из физиономий глухую увесистую затрещину. От неожиданности ее обладатель попятился, оступился и свалился на какие-то коробки. Его товарищ схватил Симона за руку и стал ее выворачивать. Завязалась драка. Подоспели вездесущие милиционеры, разняли дерущихся, отвешивая тумаки налево и направо, не разбираясь, кто виноват. Вызвали машину и всех троих отвезли в отделение милиции. Двоих куда-то увели, а Симона оставили сидеть в коридоре. Он сидел и думал о том, что дочери пошел уже пятнадцатый год и одиннадцать из них они не видели друг друга, разве что пару раз говорили по телефону. Симон проклинал свою судьбу и всех, кто стал причиной того, что ему пришлось оставить родной город, маленькую дочь и жену с ее озверевшей азербайджанской родней и бегством спасать свою жизнь. Он вспомнил, через какие муки прошел за все эти годы, корил себя за то, что стал незаметно опускаться, выпивал, боясь сказать правду о своем горе.

Впрочем, горя кругом было так много, что его боль оставалась только его болью, за исключением таких же как он. Вспомнил о деньгах, спрятанных в матрасе в общежитии. Все копил старательно, в надежде, что однажды встретится с семьей.

Мимо прошел толстый, краснощекий старший лейтенант милиции.

— Товарищ капитан, — вырвалось у Симона.

Тот повернулся, подозрительно окинул его взглядом, желая понять, не надсмехаются ли над ним.

— Начальник, позволь по телефону позвонить, — сказал заискивающе Симон на русском языке.

— Так и не научились вы говорить на армянском, — ответил «капитан» во множественном числе и мотнул головой на висевший в углу аппарат — мол, звони.

Симон набрал номер, скрепя сердце подумал: лишь бы не Марго взяла трубку.

Уже больше двух лет он не видел двоюродную сестру. В первые годы после его приезда она относилась к нему тепло, потом охладела. В последний раз пришла к нему в общежитие, а он, как назло, с ребятами сидел и пил.

— Конченый ты человек, — сказала она тогда, — так и будешь продолжать, пока совсем алкашом не станешь.

Симон обиделся. Он, конечно, последнее время часто пьет, но он не алкаш, вот и скопить может, никому не рассказывая о деньгах, да и пьет на свои, не на чужие. То-то его задели сегодня такие слова. И черт его угораздил начинать драку.

Трубку поднял зять.

— Здравствуй, Ншан. Наверное, не узнаешь, кто звонит? — Симон пытался говорить бодро.

— Хотел бы не узнать, да узнал, — ответил зять. — Что-то случилось?

— Случилось, в милиции я. Может, приедешь?

Подробно расспросив, где он находится, зять положил трубку.

Приедет — не приедет, — гадал Симон.

Через час Ншан с каким-то человеком вошли в отделение милиции. Еще через полчаса Симона отпустили. Он хотел поблагодарить зятя, но того нигде не было видно. Симон опустил голову и поплелся на рынок.

— Что же делать, — думал Симон, — и зачем он приехал сюда, надеялся, что ему поможет один из друзей, с которым вместе учились в школе? Но тот сказал ему при встрече: «Знаешь что, теперь все изменилось, имеешь ноготь — чеши голову, а нет, пеняй на себя».

Сам он, видимо, усердно чесал голову, так, что дочесался до заграницы. Теперь, наверное, чешется где-то там за океаном.

Симон подошел к рынку. Вечерело, народу было мало. Грузчики стояли со своими тележками, о чем-то беседовали. Увидев Симона, приумолкли. Тележка его стояла на том же месте. Он подошел к ней, взялся за отполированный мозолями поручень, посмотрел кругом. И вдруг, громко закричав, толкнул тележку и побежал. Набрав скорость, достиг стены стоящего напротив дома и изо всех сил ударил тележку об нее. Потом повернулся и пошел, глядя на появившиеся на небе первые звезды. Он пока не знал, что будет делать, но знал, что сюда уже никогда не вернется. В окнах зажглись огни, не хотелось думать о плохом, трудном и неприятном. Ясная летняя ночь вливалась в него, как волшебное лекарство.

Он пешком добрался до общежития, свалился на кровать и проспал до самого полудня. Когда, проснувшись, он встал и заходил по комнате, в дверь постучали.

— Ты что, дома? Я весь вечер ждал тебя, потом решил, что ты на рынке остался, — сказал вошедший сосед, — на возьми, тебе телеграмма.

Симон развернул сложенный листок, недоумевая, кто мог прислать ему телеграмму, и прочитал: «ПРИЕЗЖАЙ МОСКВУ ЖДЕМ МАМОЙ ГОСТИНИЦЕ АЭРОПОРТ — ЛЕНОЧКА».

— Вот тебе и белый бант, — прошептал он, — неужели такое возможно?

 ЛирикаШутки, экспромты, ассоциации — Проза

Об авторе

Карен Сейранян и Ко. Стихи на Втором сайте

Альманах 1-08. «Смотрите кто пришел — 3». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,7 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Форум щенки Бакароро Енд, куплю щенка стаффа отдам.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com