ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Юрий САПОЖКОВ


Увеличьте фото.

 

Юрий Сапожков родился в селе Ильинка Скопинского района Рязанской области в семье сельских врачей. Жил в Сибири, на Орловщине, в Калининградской области, Латвии. В 1962 году связал свою судьбу с Беларусью. Закончил отделение журналистики Белорусского государственного университета. Работал в журнале «Нёман», собственным корреспондентом Агентства печати Новости по БССР. Более 5 лет находился на журналистской и дипломатической работе в Индии. Поэт, переводчик, критик, издатель. Автор книг поэзии «На счастье», «Возраст», «Письмо другу», «Очертания греха». Последняя переведена на английский язык, хинди, урду и малаялам.

Юрий Сапожков живет в Минске, работает в журнале «Всемирная литература».

 

Валерий Маслюков

ВРЕМЯ И СЛОВО

О книге стихов Юрия Сапожкова «Точка невозврата»
Минск, Логвинов, 2006. Редактор В.Б.Гин. Художник В.В.Ведренко.

 

Стихи Юрия Сапожкова... стихи по нежности своей романтичные... безбоязненно распахнутые, как распахнуто в сад окно, — стихи Сапожкова беззащитны. Как беззащитно вообще все искреннее и чистое. Не утвержденные общественным мнением, не оприходованные славой, они выходят в свет не только без брони, но, кажется, даже без одежд. Нагие.

 

Стихотворение «Мысль»:

 

...Ее приход чудесный меришь

Порочным опытом своим.

Потом, предчувствуя награду,

Сто раз заставишь лечь и встать,

И повернуться; слов наряды

Никчемные начнешь снимать

Чтобы потом пустить по свету

В ее прекрасной наготе.

 

Поэзия, стихосложение во всяком случае, знает, разумеется, и стриптиз — чего только рифмованная строка не знает! Но за гулящую девку не страшно — отбреет так, что плечами пожмешь и отойдешь в сторону. Трогает, вызывая восхищение и неясную, бередящую душу тревогу, вызывая томление в крови и взволнованный стук сердца, — трогает сродная с наготой искренность.

Это понятно. Если говорить о законах ремесла, то в поэзии вообще все известно. С полной, едва ли не юридической определенностью известно, что нужно иметь за душой, чтобы подняться на пьедестал, взойти на Олимп. В этом списке (иметь за душой при входе на Олимп) первым или вторым пунктом значится искренность. Пишущий народ соревнуется в искусстве самообнажения, не зная, что еще обнажить, чтобы показать свою причастность к избранным. Одной наготой-искренностью, однако, как скоро выясняется, не обойдешься, список достаточно длинен, отдельным пунктом в нем значится, между прочим, еще и «подлинность». И значится она, что важно, без разъяснений. Вот в чем несчастье. С искренностью, положим, мы разберемся, но что такое в самом деле «подлинность»?

 

Поэт, книгу которого вы держите в руках, Юрий Сапожков, десять лет молчал по обету. Переживая некую, известную только ему самому этическую вину, дал себе слово не писать. Не мыслить стихами. Не вынашивать рифму, не наслаждаться ее чарующим совершенством: «У меня недомогание//...нет дома Гали». Забыть рифму. Унять настороженное поэтическое чувство, вдруг открывающее сокровенные взаимосвязи вещей. Как открывает их этот взгляд, почти беглый, почти случайный:

 

Что наша жизнь?

Она — как этот пирс,

самонадеянно дерзнувший

навстречу выйти океану,

чтоб, сделав несколько слепых шажков,

остановиться в изумленье

перед простором,

перед глубиной.

 

Нельзя запретить себе смотреть. Но поэтическое проникновение в существо явлений требует усилия, особой поэтической бдительности, я бы сказал — постоянного бдения чувств. От усилия можно отказаться. И тогда увидишь: стоят вдоль дороги красотки в коротеньких юбках — увидишь... Но не пронзит тебя это видение:

 

...Ветрами спелёнута осень.

Согнулся носильщиком сад.

Шалея от холода, осы

а сладкую падаль летят.

 

Запретить себе поэзию. И строгие ограничения рифмы не заставят тебя перебирать мысль и чувство, пока в каком-то изнеможении, почти невольно, почти бессознательно и все равно предугадано — пока не сложится нечто... от чего перехватит горло в счастливом ощущении удачи. Как вот это:

 

Пишешь ты, что в народе не глупость

Тебя ранит больней и больней —

Дальновидная близорукость

Искалечила нынче людей.

 

Поэтическое наблюдение, которое, рождаясь из житейской толчеи, поднимается и над злободневностью и, кто знает! — над собственными пристрастиями поэта, становится философским обобщением... Поэтическое откровение. И оно тоже ведь под запретом. Если запретить себе поэзию. Переставший мыслить образами человек и не увидит этого, и не поймет. И чувства и мысль его никогда не прояснятся до такой чеканной, изысканной и крепко, навсегда сделанной строчки. Поэт дал обет молчания — считайте, этого нет, как нет не явившихся на свет де-гей и несостоявшейся любви. И этого, что мог бы поэт сказать, но не сказал, не скажет за него никто.

 

И все-таки мы умираем

С последним из любящих нас!

 

И вот это мудрое, с высоты возраста:

 

Возраст беззащитен от любви.

Любовь защищает от возраста.

 

Или:

 

Свежо и знобко мне на утренней заре

Прекрасных глаз, младенчески невинных...

 

И вот хватающее за душу:

 

Непостижимо сердцу и уму —

Как буду без тебя, когда умру?

 

Так жутко, так нежно, так точно, что кажется, это двустишие было всегда. Было в тебе, в поэзии, в трагедии и в счастье всего живущего и любящего. И холодок пробирает, когда вспоминаешь, что этого нет — раз поэт молчит. Этого нет, никогда не было и никогда, вероятно, не будет.

Поэт замолчал, потому что не делал из своей жизни литературу, не носился с собой, как с драгоценным сосудом, а переживал жизнь как поэзию. Вот это и есть подлинность. Напряжение поэтического чувства, готового умереть ради верности самому себе. Парадокс подлинности, которую не воспроизведешь ни по каким лекалам и наставлениям: иметь за душой при входе на Олимп. Хотя врата Олимпа открыты для всех. И все так просто: искренность, подлинность, ум, сердце, зрение и слух, нежно осязающие мир пальцы... и слезы... и отвага...

 

Моей отваги бешеные львы,

стыдясь себя, мурлыкать начинали.

 

Вот, собственно, из чего состоит поэзия. Просто.

 

Десяти лет поэту хватило, чтобы умертвить в себе поэта. И, умертвив, то есть отказавшись от всякой надежды, он заронил в себя надежду. Возможность родиться поэтом второй раз. И вот исподволь и нем назревшее послышалось паломнику в храме Гроба Господня в Иерусалиме разрешающим обет гласом:

 

«Не из легких твой камень, —

Вдруг почудилось мне. —

Тот, пред кем ты виновен,

Он и снимет твой гнет,

Если собственный камень

Мне, как ты, принесет».

 

Из-под тяжелых сводов на слепящий свет, под библейское, плавящее камни солнце — и отверзлись уста. Изумленными глазами поэт увидел себя:

 

...В тяжелом соленом растворе

Ни неба, ни дна не видать.

Гнев Господа, Мертвое море,

Поэт, переставший писать!

 

Все собранное в этой книге, за малым исключением, Юрий Сапожков написал за последние три года. Все это — искупление за молчание десяти лет. А может быть — у поэзии свой норов! — может быть, и награда за то же десятилетнее молчание.

 

Поэзия — надежда на чудо. Чудо со-чувствия. Поэзия и сама по себе опровергает законы пространства и времени. Три года — ничтожный вздох вечности — остаются навсегда с нами. Если чудо свершается. Его нельзя ни угадать, ни заклясть, ни привадить хорошим обращением и уходом. Нельзя приручить. И все же поэзия невозможна без надежды на чудо. И разве не надежда вот эти строки:

 

Ее побледневшие от сделанной ошибки пальцы,

Точеные, как оперенье птицы,

С ухоженными клювиками ноготков,

Мгновение назад лениво

Искавшие личинки букв,

Расползшиеся по клавиатуре,

Вдруг превратились в дружных жадных хищниц»—

Набросились на лист испорченной бумаги,

И в урну полетел

Хрустящий косточками тонкими комок.

Ничтожное событие, и как же

Оно меня задело! Как притихла, сжалась

Душа, неведомую чувствуя опасность...

 

И вот еще строки. Нечто такое, что слава назвала бы шедевром, а мы, простые смертные, не обладающие привилегиями славы, не будем называть никак, почтительно уступая место мудрому времени:

 

Нет больше прошлого и будущего нет,

Корней спасительных и зреющих плодов.

Есть цвета простыней поспешный первоцвет

В ночь опадающих, как лепестки, часов.

Не уходи, побудь еще, дай превозмочь

Немилость времени — продлить скупую ночь

На несколько слепых мгновений торжества,

В котором крик и плач понятней, чем слова.

Дай пламени у пламени остыть,

Забыть твой аромат и — как, оставив стыд,

Мы оставались целомудренней детей...

Тому, кто обречен, смерть — это медлить с ней.

Конечна ночь, но, Боже, чудо сотвори —

Не дай погибнуть мне от лезвия зари.

 

На этом надо было бы и остановиться... Остановиться трудно.

 

Не верь, что нет былых желаний.

Они, как грозы в тучах, спят,

И сполохи воспоминаний

Лукаво душу бередят.

        Валентин Маслюков

Стихи Ю.Сапожкова из книги «Точка невозврата»

Стихи на Втором сайте

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com