ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Михаил САДОВСКИЙ


Об авторе. Контактная информация. Интервью

ВАЛИСТОВ БЕЛИСТОВ

Окончание. Начало здесь

Тут-то все и началось, когда вышел номер! Советский читатель писал много писем в редакции. Особенно читатель пенсионного возраста. И вот я приглашен снова в кабинет главного редактора, и он показывает мне письмо заслуженного, кажется, полковника, направленное прямо в ЦК партии, по поводу моего стихотворения. Возмущению его нет предела: чему же это автор и журнал учат советских детей! Не есть, не пить! Бездельничать и бахвалиться!.. а письмо для ответа на ковре переслали в журнал. И что делать? «Он, конечно, дурак, — доверительно сообщает мне... (нет не буду я называть имя моего редактора, не буду...), — но прислушаться то надо!» Разве я не прав, что не называю его имени?..

И «Литературка» не промолчала! Какая честь — вместе с Заходером раздолбали меня опять за... формализм... от души порезвилась подающая надежды критикесса. Она доказала свое много позже, когда в пору разгула свободы стало всем ясно, кто есть кто, и какого цвета. Она оказалась черно-коричневого.

Но Берестов — это Берестов. Он был оскорблен — его любимые стихи оклеветали. Он умел быть жестким и язвительным, когда отстаивал свои принципы и свою честь. И та же «Литературка» не могла отказать ему в целой полосе! Он, тихий, мягкий и доброжелательный, умел быть победителем сильным и бескомпромиссным.

Да посмотрите на его лицо, на его улыбку! Даже фотография через столько лет излучает доброту, расположенность к людям и радость, что он видит мир!.. Мне кажется, ему самому иногда было трудно оттого, что столько в него Господь «уместил» всего этого, и он старался делиться со всеми, со всеми и раздавал, раздавал себя. Это происходило, как мне представляется, помимо его воли, стихийно. Он прекрасно осознавал свое богатство и, как заведено во всем цивилизованном мире, делился с менее удачливыми и менее одаренными — это был естественный ход его жизни, его предназначение...

Господи! Издательство вдруг зашевелилось! Это после публикации, что ли? Судьба! Послали мои стихи на рецензию... Валентину Берестову (!)... и вот его ответ:

«Уважаемая товарищ Покровская! (Ксана Покровская — редактор книжки «Лесные бусы», изд. «Советская Россия» 1968 год).

Думаю, что в данном случае речь должна идти не об отзыве (стихи Мих. Садовского говорят сами за себя), а о делах практических: о заключении договора, подборе художника, работе с автором над редактированием отдельных стихотворений.

Часть этой работы я попытался сделать...» — и т.д.

И это абсолютно непрактичный Валентин Дмитриевич!.. Недаром же он писал:

Нет ничего прочней,

Чем битая посуда.

Что происходит с ней?

С ней происходит чудо.

Хрупка и коротка

И стоит очень мало

Жизнь чашки и горшка

И звонкого бокала.

Зато у черепков,

Осколков и обломков

В запасе даль веков,

Признание потомков.

Какой же у него взгляд далекий! Этот «Новый бант» и до сих пор жив. А сколько раз его печатали! Господин полковник, глашатай советской морали, как вы себя чувствуете?

Так и вышла моя книжка под редакцией Валентина Берестова, а у меня еще одна память от него: сборник стихов «Дикий голубь» с подписью мне: «От злого редактора»...

Ну, проще всего бы набить эпитетами промежутки между стихами Валентина Берестова — все бы правдой слушалось, и память была бы о нем, — да не с руки мне. Стыдно это. Стихи не бывают, как и поэты, плохие или хорошие... помните... и не нуждаются стихи ни в каких эпитетах... это о другом совсем...

Я ни разу не посмел назвать его без отчества, хотя и более молодые жужжали вокруг: «Валя, Валя, Валюша» и по плечу хлопали, а он тоже меня на Вы, по имени... это я сейчас только как-то обнаружил — не мешало ничто дружить... и когда хорошо было, и когда трудные дни накатили и у меня, и у него... на другую квартиру он переехал... и снова до ужаса неустроенный быт... и семья расползлась, и не все мне нравилось, порой, что его заставляли делать... печатать...

Но вот выходили его книжки — и радость, радость... Проза какая! Его любимой пустыней пахнет! Солнцем в накаленном песке... «Государыня пустыня», «Приключений не будет», и «Мастер птица», в которой моя любимая берестовская сказочка «Злое утро»... а Валистов Белистов спрашивает рецензию на нее уже у младшей дочери — и теперь в подарок ей за откровенность (конечно, в превосходных степенях) новая эта книжка!

Так, шаг за шагом, можно восстановить годы дружбы... но только... потом, а когда живешь — живешь...

И не восстановимо где... но они вдвоем с поэтом Николаем Васильевичем Панченко, еще одним моим старшим другом (замечательный он поэт и человек!), договариваются о походе в Калугу. Не поездке, а так по-толстовски, пешком. Я не смотрю на них, а любуюсь: у Берестова такие руки! Пальцы утонченные, длинные, как с иконы, а Панченко весь иконописен — какое прекрасное лицо, и говорят они так неспешно, вкусно... Оба они калужане, и в дорогу берут еще своего товарища художника Леву Токмакова, а мне так хочется с ними, я так люблю их стихи и рисунки, но, видно, это посещение родины, как исповедь, настолько интимно, что... стоит же мне заикнуться и возьмут, уверен, но то самое сверхчувство и удерживает от опрометчивого слова... теперь жалею, а тогда невозможно это было, наверное, разве перенесешься назад, чтоб восстановить...

Ну, недаром:

Нет ничего прочней,

Чем битая посуда...

И снова судьба приносит на стол Берестову уже мою прозу из другого издательства... (везло же мне!), а он, как всегда, по гамбургскому счету... и вдруг получаю рецензию ( до того момента я не знал, что повесть у него):

«Кажется, повесть «Настоящий гром» — первая проза детского поэта Мих. Садовского. (сохраняю как в оригинале). Это несколько эпизодов из жизни шестилетнего москвича, эвакуированного во время войны в далекую уральскую или сибирскую деревеньку...» И много в этой рецензии хорошего, чему и сегодня хочется верить... через тридцать лет... и вывод замечательный... «Мне кажется, что повесть заслуживает публикации... — и далее в конце — Словом, образ «настоящего грома» по-моему еще не исчерпан. Им началась книга, им ее следует и завершить». Словно он знал, что есть уже продолжение! Но продолжение было слишком «толстым», что требовало «твердой обложки», а это Госкомитет по печати тогдашнего Советского Союза давал только большим генералам от литературы... тут и авторитет Берестова был бессилен. Кто он в конце концов для них... и в секретариат (Союза Писателей) еще войти отказался...

Если бы я писал воспоминания о Валентине Дмитриевиче Берестове — другое дело. Мне хочется дать его портрет. Описывать — неблагодарное занятие, ибо «мысль изреченная — есть ложь», а поступок — неуязвим. Я же не трактую поступки. Вот они. А они, эти поступки, — Берестов Валентин Дмитриевич.

Меня всегда поражало этакое люмпеновское «интеллигент в очках» — этакий хлюпик-маразматик, так нам преподносили захребетников, сидящих на шее рабочего класса, и вот необыкновенные примеры стойкости истинных интеллигентов, моих близких, знакомых, — и добровольцев на фронте, и безвинных стоиков сталинских лагерей, которые имели силу невероятную не отрекаться от своих убеждений, и ничто не могло их ни заставить, ни соблазнить сойти с этой стези.

И вот всю мою жизнь Валентин Дмитриевич ведет меня своими стихами:

Даль степная в знойной дымке тонет,

Раскаленный воздух недвижим.

Не поймешь хохочет или стонет

Дикий голубь голосом грудным

Чуть примолк и начинает снова.

И зовет меня в степную даль.

И душа по-прежнему готова

Все принять — и радость и печаль.

Много печалей выпало на последнюю четверть его жизни, да не заслонили они его от мира и мир от него. И потому, когда меня прокатили в очередной раз на приемной комиссии в Союз Писателей с рекомендацией Валентина Берестова, он сам поехал на ее заседание и... Он отказался потом войти в Секретариат — неправедные дела там творились — я побил, наверное, рекорд Гиннеса: 22 года меня принимали в это творческое учреждение... никто не верит!

А он так переживал творящееся вокруг:

День настал,

И вдруг стемнело

Свет зажгли. Глядим в окно.

Снег ложится белый-белый...

Отчего же так темно?

Он поэтически предвидел:

Беде не поможешь, кричи не кричи, —

Журят крикунов пожилые грачи.

Возможно, что мы беспокоимся зря.

Обычно за ночью приходит заря.

Предвидел все и безжалостно ставил диагноз:

Один укол стального жальца.

Анализ крови сделан мне.

Он, правда, высосан из пальца,

Но убедителен вполне.

Сердце не выдержало, и никто спасти не мог... во время войны, в эвакуации, когда он, подросток, страшно болел и болезнь усугублялась бескормицей, его спасал Корней Иванович, любовь к которому была им так замечательно и не однажды опоэтизирована:

Нам жалко дедушку Корнея:

В сравненье с нами он отстал,

Поскольку в детстве

«Бармалея»

И «Мойдодыра» не читал,

Не восхищался «Телефоном»

И в «Тараканище» не вник.

Как вырос он таким ученым,

Не зная самых главных книг?!

Но, наверное, наступает такой возраст, когда никто ни спасти, ни помочь не в силах...

Одна из наших последних встреч в музее Маяковского. «Магистраль» — литературное объединение, из которого вышло много известных поэтов, прозаиков, отмечает юбилей... уже нет основателя ее — поэта Григория Левина... Берестов пришел с опозданием... у него одышка, ему тяжело долго сидеть, а магистральцы по привычке многоречивы... но он обещал присутствовать и выступить... я подхожу к нему в перерыве:

— Валентин Дмитриевич, извините, не помню подарил ли Вам новую книжку, хочу исправить оплошность...

— «Бобе Лее»? — перебивает Берестов, — подарили!..

— Вы помните название? — я все никак не могу привыкнуть к Берестову за столько лет.

— Конечно. — спокойно возражает Валентин Дмитриевич. — Эти стихи стоят того, чтобы их запомнить. — И я чувствую, что у меня комок в горле: сколько же лет им не давали ходу...

А ведь он нас всех предупреждал еще за двадцать лет до разгула нынешней свободы:

Ты не сразу бросаешь арену

И не сразу подводишь черту.

Три попытки даются спортсмену

Для того, чтобы взять высоту.

Неудача, но ты не в убытке:

Снова близок решающий миг, —

Ты готовишься к третьей попытке,

Наблюдая попытки других.

Разбежался, взлетел и — готово!

Возвещая о новой борьбе,

Выше ставится планка. И снова

Три попытки даются тебе.

А не вышло (попытка — не пытка!),

Стиснув зубы, готовься и жди.

Если вдуматься, третья попытка

Остается всегда впереди.

Вот передо мной лежат его книжки с автографами. Их много — и детские и взрослые, стихи и проза, сказки... и по ним восстанавливаются годы, пройденные рядом...

Спасибо судьбе, которая дарит таких друзей, с которыми не расстаешься никогда.

Никогда, в буквальном смысле.

8 декабря 2000 г.

Вечный вопрос... без ответа. Н.Дурова
Цена ошибки. И.Моисеев
Герои не ищут наград. Л.Афанасьев
Валистов Белистов. В.Берестов
Возвращение. К.Молчанов
Слава. Р.Бойко

Непереводимая словами музыка (Суть и горечь бытия). Эссе

Ощущение времени. Роман — Размышлизмы — Автограф. Главы из книги «Драгоценные строки»

Рассказы Стихи

Об авторе. Контактная информация. Интервью

Ощущение времени. Роман. Формат htm. Размер zip-файла 180 Кб. Отрывок.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com