http://www.sem40.ru ВАЛИСТОВ БЕЛИСТОВ Окончание. Начало здесь Тут-то все и началось, когда вышел номер! Советский читатель писал много писем в редакции. Особенно читатель пенсионного возраста. И вот я приглашен снова в кабинет главного редактора, и он показывает мне письмо заслуженного, кажется, полковника, направленное прямо в ЦК партии, по поводу моего стихотворения. Возмущению его нет предела: чему же это автор и журнал учат советских детей! Не есть, не пить! Бездельничать и бахвалиться!.. а письмо для ответа на ковре переслали в журнал. И что делать? «Он, конечно, дурак, — доверительно сообщает мне... (нет не буду я называть имя моего редактора, не буду...), — но прислушаться то надо!» Разве я не прав, что не называю его имени?.. И «Литературка» не промолчала! Какая честь — вместе с Заходером раздолбали меня опять за... формализм... от души порезвилась подающая надежды критикесса. Она доказала свое много позже, когда в пору разгула свободы стало всем ясно, кто есть кто, и какого цвета. Она оказалась черно-коричневого. Но Берестов — это Берестов. Он был оскорблен — его любимые стихи оклеветали. Он умел быть жестким и язвительным, когда отстаивал свои принципы и свою честь. И та же «Литературка» не могла отказать ему в целой полосе! Он, тихий, мягкий и доброжелательный, умел быть победителем сильным и бескомпромиссным. Да посмотрите на его лицо, на его улыбку! Даже фотография через столько лет излучает доброту, расположенность к людям и радость, что он видит мир!.. Мне кажется, ему самому иногда было трудно оттого, что столько в него Господь «уместил» всего этого, и он старался делиться со всеми, со всеми и раздавал, раздавал себя. Это происходило, как мне представляется, помимо его воли, стихийно. Он прекрасно осознавал свое богатство и, как заведено во всем цивилизованном мире, делился с менее удачливыми и менее одаренными — это был естественный ход его жизни, его предназначение... Господи! Издательство вдруг зашевелилось! Это после публикации, что ли? Судьба! Послали мои стихи на рецензию... Валентину Берестову (!)... и вот его ответ: «Уважаемая товарищ Покровская! (Ксана Покровская — редактор книжки «Лесные бусы», изд. «Советская Россия» 1968 год). Думаю, что в данном случае речь должна идти не об отзыве (стихи Мих. Садовского говорят сами за себя), а о делах практических: о заключении договора, подборе художника, работе с автором над редактированием отдельных стихотворений. Часть этой работы я попытался сделать...» — и т.д. И это абсолютно непрактичный Валентин Дмитриевич!.. Недаром же он писал: Нет ничего прочней, Чем битая посуда. Что происходит с ней? С ней происходит чудо. Хрупка и коротка И стоит очень мало Жизнь чашки и горшка И звонкого бокала. Зато у черепков, Осколков и обломков В запасе даль веков, Признание потомков. Какой же у него взгляд далекий! Этот «Новый бант» и до сих пор жив. А сколько раз его печатали! Господин полковник, глашатай советской морали, как вы себя чувствуете? Так и вышла моя книжка под редакцией Валентина Берестова, а у меня еще одна память от него: сборник стихов «Дикий голубь» с подписью мне: «От злого редактора»... Ну, проще всего бы набить эпитетами промежутки между стихами Валентина Берестова — все бы правдой слушалось, и память была бы о нем, — да не с руки мне. Стыдно это. Стихи не бывают, как и поэты, плохие или хорошие... помните... и не нуждаются стихи ни в каких эпитетах... это о другом совсем... Я ни разу не посмел назвать его без отчества, хотя и более молодые жужжали вокруг: «Валя, Валя, Валюша» и по плечу хлопали, а он тоже меня на Вы, по имени... это я сейчас только как-то обнаружил — не мешало ничто дружить... и когда хорошо было, и когда трудные дни накатили и у меня, и у него... на другую квартиру он переехал... и снова до ужаса неустроенный быт... и семья расползлась, и не все мне нравилось, порой, что его заставляли делать... печатать... Но вот выходили его книжки — и радость, радость... Проза какая! Его любимой пустыней пахнет! Солнцем в накаленном песке... «Государыня пустыня», «Приключений не будет», и «Мастер птица», в которой моя любимая берестовская сказочка «Злое утро»... а Валистов Белистов спрашивает рецензию на нее уже у младшей дочери — и теперь в подарок ей за откровенность (конечно, в превосходных степенях) новая эта книжка! Так, шаг за шагом, можно восстановить годы дружбы... но только... потом, а когда живешь — живешь... И не восстановимо где... но они вдвоем с поэтом Николаем Васильевичем Панченко, еще одним моим старшим другом (замечательный он поэт и человек!), договариваются о походе в Калугу. Не поездке, а так по-толстовски, пешком. Я не смотрю на них, а любуюсь: у Берестова такие руки! Пальцы утонченные, длинные, как с иконы, а Панченко весь иконописен — какое прекрасное лицо, и говорят они так неспешно, вкусно... Оба они калужане, и в дорогу берут еще своего товарища художника Леву Токмакова, а мне так хочется с ними, я так люблю их стихи и рисунки, но, видно, это посещение родины, как исповедь, настолько интимно, что... стоит же мне заикнуться и возьмут, уверен, но то самое сверхчувство и удерживает от опрометчивого слова... теперь жалею, а тогда невозможно это было, наверное, разве перенесешься назад, чтоб восстановить... Ну, недаром: Нет ничего прочней, Чем битая посуда... И снова судьба приносит на стол Берестову уже мою прозу из другого издательства... (везло же мне!), а он, как всегда, по гамбургскому счету... и вдруг получаю рецензию ( до того момента я не знал, что повесть у него): «Кажется, повесть «Настоящий гром» — первая проза детского поэта Мих. Садовского. (сохраняю как в оригинале). Это несколько эпизодов из жизни шестилетнего москвича, эвакуированного во время войны в далекую уральскую или сибирскую деревеньку...» И много в этой рецензии хорошего, чему и сегодня хочется верить... через тридцать лет... и вывод замечательный... «Мне кажется, что повесть заслуживает публикации... — и далее в конце — Словом, образ «настоящего грома» по-моему еще не исчерпан. Им началась книга, им ее следует и завершить». Словно он знал, что есть уже продолжение! Но продолжение было слишком «толстым», что требовало «твердой обложки», а это Госкомитет по печати тогдашнего Советского Союза давал только большим генералам от литературы... тут и авторитет Берестова был бессилен. Кто он в конце концов для них... и в секретариат (Союза Писателей) еще войти отказался... Если бы я писал воспоминания о Валентине Дмитриевиче Берестове — другое дело. Мне хочется дать его портрет. Описывать — неблагодарное занятие, ибо «мысль изреченная — есть ложь», а поступок — неуязвим. Я же не трактую поступки. Вот они. А они, эти поступки, — Берестов Валентин Дмитриевич. Меня всегда поражало этакое люмпеновское «интеллигент в очках» — этакий хлюпик-маразматик, так нам преподносили захребетников, сидящих на шее рабочего класса, и вот необыкновенные примеры стойкости истинных интеллигентов, моих близких, знакомых, — и добровольцев на фронте, и безвинных стоиков сталинских лагерей, которые имели силу невероятную не отрекаться от своих убеждений, и ничто не могло их ни заставить, ни соблазнить сойти с этой стези. И вот всю мою жизнь Валентин Дмитриевич ведет меня своими стихами: Даль степная в знойной дымке тонет, Раскаленный воздух недвижим. Не поймешь хохочет или стонет Дикий голубь голосом грудным Чуть примолк и начинает снова. И зовет меня в степную даль. И душа по-прежнему готова Все принять — и радость и печаль. Много печалей выпало на последнюю четверть его жизни, да не заслонили они его от мира и мир от него. И потому, когда меня прокатили в очередной раз на приемной комиссии в Союз Писателей с рекомендацией Валентина Берестова, он сам поехал на ее заседание и... Он отказался потом войти в Секретариат — неправедные дела там творились — я побил, наверное, рекорд Гиннеса: 22 года меня принимали в это творческое учреждение... никто не верит! А он так переживал творящееся вокруг: День настал, И вдруг стемнело Свет зажгли. Глядим в окно. Снег ложится белый-белый... Отчего же так темно? Он поэтически предвидел: Беде не поможешь, кричи не кричи, — Журят крикунов пожилые грачи. Возможно, что мы беспокоимся зря. Обычно за ночью приходит заря. Предвидел все и безжалостно ставил диагноз: Один укол стального жальца. Анализ крови сделан мне. Он, правда, высосан из пальца, Но убедителен вполне. Сердце не выдержало, и никто спасти не мог... во время войны, в эвакуации, когда он, подросток, страшно болел и болезнь усугублялась бескормицей, его спасал Корней Иванович, любовь к которому была им так замечательно и не однажды опоэтизирована: Нам жалко дедушку Корнея: В сравненье с нами он отстал, Поскольку в детстве «Бармалея» И «Мойдодыра» не читал, Не восхищался «Телефоном» И в «Тараканище» не вник. Как вырос он таким ученым, Не зная самых главных книг?! Но, наверное, наступает такой возраст, когда никто ни спасти, ни помочь не в силах... Одна из наших последних встреч в музее Маяковского. «Магистраль» — литературное объединение, из которого вышло много известных поэтов, прозаиков, отмечает юбилей... уже нет основателя ее — поэта Григория Левина... Берестов пришел с опозданием... у него одышка, ему тяжело долго сидеть, а магистральцы по привычке многоречивы... но он обещал присутствовать и выступить... я подхожу к нему в перерыве: — Валентин Дмитриевич, извините, не помню подарил ли Вам новую книжку, хочу исправить оплошность... — «Бобе Лее»? — перебивает Берестов, — подарили!.. — Вы помните название? — я все никак не могу привыкнуть к Берестову за столько лет. — Конечно. — спокойно возражает Валентин Дмитриевич. — Эти стихи стоят того, чтобы их запомнить. — И я чувствую, что у меня комок в горле: сколько же лет им не давали ходу... А ведь он нас всех предупреждал еще за двадцать лет до разгула нынешней свободы: Ты не сразу бросаешь арену И не сразу подводишь черту. Три попытки даются спортсмену Для того, чтобы взять высоту. Неудача, но ты не в убытке: Снова близок решающий миг, — Ты готовишься к третьей попытке, Наблюдая попытки других. Разбежался, взлетел и — готово! Возвещая о новой борьбе, Выше ставится планка. И снова Три попытки даются тебе. А не вышло (попытка — не пытка!), Стиснув зубы, готовься и жди. Если вдуматься, третья попытка Остается всегда впереди. Вот передо мной лежат его книжки с автографами. Их много — и детские и взрослые, стихи и проза, сказки... и по ним восстанавливаются годы, пройденные рядом... Спасибо судьбе, которая дарит таких друзей, с которыми не расстаешься никогда. Никогда, в буквальном смысле. 8 декабря 2000 г. Размышлизмы (биографические очерки из книги «Шкаф, полный времени»):
«Вечный вопрос... без ответа». Н.Дурова
«Цена ошибки». И.Моисеев
«Герои не ищут наград». Л.Афанасьев
«Валистов Белистов». В.Берестов
«Возвращение». К.Молчанов
«Слава». Р.Бойко) Об авторе. Интервью — Художественная проза — Поэзия | 
