http://www.sem40.ru Из цикла «Размышлизмы» ВАЛИСТОВ БЕЛИСТОВ «Одному ехать — и дорога долга» (русская пословица) Сердцу мир открывается, наполняется и пустеет... и ничего с этим нельзя поделать. И собственная горькая обида утрат — ничто в сравнение с тем, что мир по большей части даже не понимает, ЧТО он потерял и катастрофически расточительно недооценил. Ах, если бы всем сестрам да по серьгам — насколько благороднее и выше стала наша жизнь — мир наш! А вот в конце пятидесятых и начале шестидесятых, после сошедшей на нет «оттепели», загремели митинговые сборища по поводу поэзии. Может быть, кому-то из духовных руководителей-партократов нравилась такая «маяковщина», или они очередную программу такую насаждали, а может, стихийно после стольких лет жесточайшего пресса скопилось огромное давление в обществе и выбило пробку молчания, и вырвался поэтический джинн на просторы великой советской империи. Дворец спорта в Лужниках не вмещал доли желающих воспарить, оседлать Пегаса вместе с поэтами- профессионалами — зашумели стихами площади, обеденные перерывы на заводах наполнились стихами приходящих к массам творцов, и уже традицией стал День поэзии с выходом толcтенного сборника стихов (который никто не читал) и непременными встречами бригад поэтов с читателями в книжных магазинах, а вечером — в клубах. По всем городам шла эта мода из столицы, переполненной несуразным количеством пишущих и издающихся и еще большей массой истинных любителей изящной словесности и экзальтированной публики. Единственное, что несколько сглаживало и удерживало в рамках приличия это стихийное в двух смыслах бедствие, — это искренность обеих сторон: и писателей, и читателей. Трудно не поддаться высокой волне — все равно, как ни сопротивляйся, увлечет за собой. И я накануне выхода первой книжки, хоть и детской... хочу наперед оговориться и попросить читателя не считать мое «я» «возвышающим обманом», а лишь местоимением, придающим достоверность рассказу... Так было — это я, молодой, амбициозный, никому не известный (ну, ведь еще не публиковался) забрел в книжный магазин на углу Университетского проспекта именно в воскресный день — День поэзии — а там в конце длинного новоявленного зрительного зала, на самом- то деле — торгового, за столом сидел молодой человек в старомодных очках с круглыми стеклами в тончайшей металлической оправе. Настоящий поэт, потому что строчки его пробивали запросто и скептицизм, и нигилизм молодости, и обидчивую претензию — а почему я не выступаю! И вдруг он читает: Когда вокруг тебя пустыня, Когда еще далек привал, В тебе рождается гордыня: Вот, дескать, где я побывал! И вдруг, как мудрую усмешку Людей, что до тебя прошли, То вышку, то простую вешку, Смутясь, увидишь ты вдали. Это у автора точка в конце строки, а у меня в душе сто восклицательных знаков! Да это же Берестов! Я никогда не видел его «живьем». Да это ж такие стихи!.. Такие стихи!.. какая там, к черту, амбициозность, я их знаю, я их люблю, я должен ему показать свои... обязательно... — это судьба! Точно: это судьба. А «День поэзии» такой долгий! Все новые и новые читатели подходят, и снова Берестов произносит свои стихи, и автографы раздает. А я все ближе и ближе, пересаживаясь со стула на стул, подбираюсь к столу, за которым он сидит, и он почему-то обращает на меня внимание — глаза, что ли, сверкали — и спрашивает: «А вы пишете?» И я киваю в ответ, совсем счастливый от его вопроса, но решимость покидает меня, а нахальства никогда не было, и в этом безвыходном положении я интуитивно полагаюсь на мнение замечательного критика, редактора, человека Юрия Павловича Тимофеева, выделившего из моих «опусов» некоторые стихи; я извиняюсь, что они детские, и читаю «Зебру». Читатель, снова обращаюсь к вам, если позволительно мне дать вам совет: не сопоставляйте поэтов, ибо нет поэтов больших и маленьких — это выдумка, очень злая, а припомните лучше при этом слова замечательного дирижера Шарля Мюнша: «Музыканты делятся на две категории — на музыкантов и НЕ музыкантов». И я читаю «Зебру». Зебры, наверно, Кушают арбузы. Арбузы полосатые — Зебры полосатые. Арбузы пузатые — Зебры пузатые. Хвостик у арбуза, Конечно, покороче. Вообще, У зебры хвост Длинный очень. От арбузной мякоти — Красный язык. От арбузных косточек Глаза черней черник. Когда зебра уляжется, Кажется всем, кажется... Будто это вообще Арбуз огромный на бахче. Слушатели хлопают, хотя я один из них, с галерки, но мне, хоть и приятно, важно не это — Берестов, что скажет Берестов?!.. И он поздравляет меня — не формально поздравляет, «концовка, — говорит, — отличная!» И тут я уж совсем таю, и начинаю оправдываться, что, мол, концовки- то у меня плохо получаются, но вот Юрий Палыч указал мне на это, и я постарался. — Значит получилась концовка? — Отлично! — Берестов добр. А я про себя думаю: снисходителен к новичку. Но он заинтересован и просит: — Не уходите, подождите меня... — Ну конечно! — И еще долгие часы бесконечной встречи с читателями в этом книжном магазине. И я уже читаю свои стихи. Меня представляет сам (!) Валентин Берестов, и слушатели спрашивают, где моя книжка... О, знал бы я, что так бывает, Когда пускался на дебют, Что строчки с кровью — убивают, Нахлынут горлом и убьют! Это про меня писал тогда Пастернак. Конечно. Я знал эти замечательные стихи — не знал, что про меня. Он же тоже не знал, «когда пускался», это про всех про нас — поэтов и не поэтов... и Валентин Дмитриевич не знал... Я провожаю его домой. Это далеко. Потом, много лет спустя, там протянули метро и сделали станцию «Проспект Вернадского»... а мне оттуда еще обратно на Мытную... и эта дорога от него к себе, и от себя к нему на почти сорок лет до его кончины, до последней встречи в Малом зале ЦДЛ, до траурной повязки на руке, до стояния рядом с ним в последний раз, с его замечательным и таким отрешенным в этот час лицом... догнали строчки... нахлынули... какая страшная цена, но какие строчки!!! А пока... мы расстаемся ненадолго... он уже тогда, совершенно очевидно, знал этот секрет, что не бывает поэтов плохих и хороших, я- то не знал еще! И в ответ на мою, наконец, вышедшую в свет детскую книжку, он дарит моей дочери Ларисе свою с трогательными словами и подписью «Валистов Белистов». Потому что «Вот девочка Марина, а вот ее машина» именно «написал Валистов Белистов — это поэт такой!» — поведала она ему, автору! Так и вошел в нашу жизнь, в семью, теперь уже в третьем поколении, Валистов Белистов. Из глины сделаны божки, Им от людей влетело: Обломок тела без башки Или башка без тела. Видать, в один прекрасный день, Не допросившись чуда, Их били все, кому не лень, Как бьют со зла посуду. — И вы все — какие-то суетливые, меркантильные. Сейчас другие поэты, что ли. Мы все любили друг друга, поддерживали, читали друг другу, помогали... — огорчается Берестов. — Наверное, вы правы, Валентин Дмитриевич, но ведь книжку в издательство не берут, потому что не член Союза (писателей, имеется в виду), а в Союз не принимают, потому что книжки нет... — И вот вы хлопочете, хлопочете все... — меня начинает раздражать его инфантильность, и я иду в наступление: — Вы же сами рассказывали, как вас в люди выводили — кто? Маршак, Чуковский и Алексей Толстой, да Анна Андреевна — ничего себе! — Но мы как-то больше о стихах пеклись... у вас же книжки выходят... — Выходят... — с грустью соглашаюсь я, — выходят... («какой кровью» — в скобках потому что это не вслух, это внутри). — А вот давайте по Гамбургскому счету — от кого сколько детских стихов останется?! Только без скидок — никаких. — И он берет книжки своих любимых Маршака, Чуковского, Заходера, потом Барто.... ну, и себя, и меня... читает вслух стихи, да не просто читает, а голосами авторов, на это он величайший мастер, артист-пародист просто! Всем достается — Берестов строг необыкновенно — английские сюжеты не в счет — только свои, оригинальные стихи — рубит основательно — зато какая изба детской поэзии вырастает на глазах. Ведь я и не задумывался, сколько замечательного написано! — Нет, Валентин Дмитриевич, меня считать не надо — я всего- то ничего издал!... — Не в этом дело! — У Берестова свой подход. — Вот «Записная книжка» и «Новый бант» — это, наверняка, уже два... это же много... — я очень сомневаюсь. Молчу. Берестов — это Берестов. Но мне кажется, что ему неудобно оставить меня вне будущего... Стихи эти давно лежат в «Мурзилке» — ни слуху, ни духу... и в издательстве лежат... «Главное, чем должен обладать писатель, — говорил Хэмингуэй, — долго жить! Чтобы дождаться своих произведений...» Это он, которому договора Американских издателей еще в его бытность в Европе, гарантировали выход в свет его прозы в течение 60 дней!.. — вот мы и хлопочем, — внутренне оправдываюсь я... мне хорошо здесь с ним, Валентином Дмитриевичем, за журнальным столиком , заваленным рукописями, книгами, газетами, — тут нашлось место для двух кружек без блюдец с крепким чаем, и ничто нам не мешает — ни суета, о которой мы говорили, ни телефон, который прерывает, ни жена, которая немножко ворчит... — Уже поздно, Валентин Дмитриевич, я пошел! — А стихи мне оставьте! — я протягиваю. — Хотя нет, не надо... — я расстроен — не понравились. — Я их и так помню! — Я сомневаюсь — не может быть!... Но через несколько дней меня «ловит» между этажами на лестнице в издательстве главный редактор «Мурзилки» и просит зайти. — Мы решили опубликовать ваши стихи. Это большая ответственность... — и еще что-то в этом роде... об ответственности... «Что же случилось с ним?» — ломаю я голову. Что заставило его наложить на меня «такую ответственность» в той атмосфере откровенного недружелюбия, которое я ощущал каждой клеточкой так остро, едва входил в их редакцию. И сам он, вечно озабоченный, наверное, «государственными заботами» (все же главный редактор!), и некий прилипала из редакции — молодой человек, манерно растягивающий слова и откровенно опускающий взгляд, и две солидные литературно опытные в деле «не пущать» дамы... Говорят, Георгий Товстоногов, великий мыслитель театра, частенько начинал репетицию в своем Большом драматическом театре в тогдашнем Ленинграде вопросом: «Что новенького в террариуме единомышленников?» Не слышал, с чужих слов повторяю, но очень остро и точно... так что же случилось? И некоторое время погодя, мне становится стыдно за то, что я подумал, уходя от Берестова, когда он не оставил мои стихи. Случилось. Пришел Берестов в «Мурзилку» и, как доносит легенда, сказал буквально: «Я такого поэта нашел!» И стал на память читать: С красивым Новым бантом По улице Хожу. Красивый Новый бантик Всем людям Покажу. Играть и петь Не буду. Не буду Есть и пить, А буду, Буду, Буду По улице ходить! На что редактор, не смутясь, ответил: «Так у нас есть эти стихи — вот они! » — и вытащил из ящика стола. А Берестов еще и «Записную книжку». Каким же авторитетом пользовался он, чтобы пробить эту стену! Окончание |
