ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Михаил САДОВСКИЙ


Об авторе. Контактная информация. Интервью

6. Новая книга Михаила Садовского. «Четыре дня». Сборник рассказов

ISBN 978-5-4474-8614-3

ridero.ru/books/chetyre_dnya/

 

В сборник рассказов «Четыре дня» вошли произведения, охватывающие события с 30-х годов прошлого века по нынешнее время.

Автор считает, что описанию событий и эмоций в нашем мире высоких скоростей более всего соответствует короткий рассказ в пять-десять страниц. «Четыре дня» — первая книга рассказов известного автора — поэта, прозаика и драматурга.

Все произведения, вошедшие в книгу, не однажды публиковались в периодике разных стран мира.

 

ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА

Чего бы, казалось, проще: ни вернуть, ни оспорить, ни поправить что было.

 

Когда ветер дует с залива, нагоняет волну, запирает воду в реке, она поднимается, сжимает пространство между землёй и небом и наполняет город тревогой, тоской и смертью...

Когда город полон смертью и окольцован врагами, ждут ветра с Ладоги. Он взломает лёд, дохнёт холодом и надеждой... На воде не остаётся следов, и льдины унесёт вместе с врезанными в них колеями дороги, воронками от бомб и снарядов, вмёрзшими железяками и кузовами, лафетами и колёсами, оставшимися от разбитых машин и пушек, вместе с останками, недоклёванными воронами, вместе с надеждами и слезами, которые нигде не оставили следа и больше ничего не значат и не стоят...

 

Теперь вспоминать не трудно... Не то чтобы время лечит, оно не лечит: наслаивает, наслаивает, и сквозь толщу всё труднее пробиваться старой боли — новой хватает, а слои всё ложатся и ложатся... От этого сгибается спина, и тяжело ногам, и голова клонится книзу, вроде силится человек разглядеть получше, что было, и порой снова удивиться...

Детей стали вывозить из города вместе со стариками сразу. Ещё и не было этого слова — «блокада», да и не думал никто, что далеко уже на юго-востоке от города с завыванием на резком снижении из-за облаков вынырнут самолёты с крестами, первыми же бомбами раскурочат путь впереди паровоза, а потом звеньями методично и с насмешкой, покачивая крыльями, потянутся вдоль состава, затарахтят пулемётами... Кто помоложе и поудачливее, соскочит на откосы и бросится со всех ног до ближних кустов и ёлочек, высаженных вдоль полотна для его защиты от снега в метели и бураны, а остальным вечная память, и упокой их души Бог, проглядевший, знать, как хляби небесные прорвало свинцовым градом...

— Ты думаешь, им сверху было видно, в кого попали? — интересуется она, замедленно произнося слова. — Ты ж летал тоже! Видно?

— Я же не тогда летал, позже, и не на таких машинах, ещё пострашнее... Да зачем тебе знать это? Зачем? Ты молись, что жива осталась!

— Осталась? — удивляется она. — Всех же убить не могут?

— Могут. Могут. Послушай, зачем вспоминать это?

— А само вспоминается. Понимаешь, раньше впечатлений в жизни больше было, а теперь один ящик поёт, другой показывает — да это ж всё чужое, а своих впечатлений мало, и старое снова наверх поднимается... Ты видел, как белка в колесе бегает? И я теперь в колесе своего прожитого. И сил бежать нету, и остановиться не могу, а даже наоборот: чем старше, тем колесо всё скорее крутится. Видишь, я за ним не поспеваю: медленнее говорю, а бегу всё быстрее, быстрее... Чего достичь хочу?

С первого раза, как нас вывозили, в бомбёжке бабушку с дедушкой навсегда потеряла. Потом отец со станками уехал в Сибирь — ни адреса, ни треугольничка. В тайге на снег станки поставили, высоковольтка рядом — подключили, и пошла работа. Те же дети работали, других никого не было. А потом вокруг цех строили, ну это ты всё читал, знаешь...

Вторым эшелоном отправили... Там уж одни дети: дома детские, сады, даже ясли, на авось: а вдруг прорвутся, в городе всё равно конец... Я уже большая была, помогала. Мне тринадцать было... Сначала помогала в вагон сажать, потом, когда сожгли наш поезд, по кустам искать, по лесочкам собирать — кого хоронить, кого хоть укрыть. Уже осень настала. Как обратно тащиться?.. И всё: кольцо и зима, блокада... Ну, ты же читал про это... А потом уже ходили по городу, всех детей опять собирали, кто дышал ещё — это уже когда вода высокая стала, полая пошла, чтобы их вывезти...

— Гиблый город, — вставил он в паузу. — Утопленник просто, в болото его император бросил, недомыслив. Не зря ж никто не жил там прежде... И никогда уж теперь этот город из болота не выберется. Судьба...

— Конечно, судьба... А мы, знаешь, тоже через болото какое-то шли. Это я помню, когда нас потом на катер грузили. Я ещё шла сама, а многих несли. Всех в трюм спустили: оттуда уж бежать некуда было, если что. И душно, но никто не плакал, даже маленькие совсем. Знаешь почему? Все слушали. Мотор у катера гудит ровно, а когда вдруг над ним ещё гул, мы знали, что это самолёты, только не видно же, какие, а по звуку угадать не умели. Там одни дети были, взрослых — никого: места экономили. И когда вдруг стало трясти и кидать, поняли: опять бомбят... Один раз сильно очень подкинуло. Я головой об пол ударилась. Больше ничего не помню...

— Ты подожди, не пропускай... Ты медленно говори, но и медленно рассказывай — не пропускай... Всё из маленьких клеточек в мире сделано, ты не теряй их.

— Я не пропускаю. Темно стало. И ничего не помню... Когда очнулась, было тихо и очень жарко. Это я потом поняла, что от пожара: там, наверху, горело, весь катер, а меня в угол забило. Темно совершенно, и крикнуть не могу, и подняться, даже голову повернуть. Только когда глаза привыкли, далеко-далеко пробился свет рыжий, и кричит кто-то сверху: «Есть там кто? Отзовись!». Я поняла, что это ко мне, а ответить не могу. И дым вниз пополз, совсем душно стало. Последнее слышу — наверху орёт голос: «Ты понял, что я их по счёту сдать должен!», — и сильно выругался, чего я тебе повторить не могу. И всё, внутри жарко стало. Я на самом деле ничего не помню, только тот, которого ругали, полез вниз и ещё троих нас нашёл и вынес. Если б я одна осталась, может, и не полез бы. Они пересчитали — троих нет! Это уже он мне потом рассказал, и теперь мне кажется: я вроде сама всё видела. Так он рассказал, что это в меня перенеслось, и я уверена теперь, что сама видела, а на самом деле — нет... Но я не вру. Я ж первый раз в жизни рассказываю, тебе. А зачем тебе?

— Сказать правду? Не знаю, только мне кажется, раз это было — я должен знать. А то прожить и не знать такого... Я уже не молоденький тоже, умереть и не знать такого...

— А ты знаешь, что я сама запомнила точно: там пол железный был! Гладкий-гладкий, и плоский, и очень холодный... Он, по-моему, прямо в воде был — дно этого катера... Может такое быть?

— Отчего не может? Всё может...

— И я его руками трогала, ладошками. На спине лежала и с двух сторон ладошками гладила, нежно-нежно...

— И говорила что-нибудь? Молилась?..

— Не помню. А вот что гладила, — помню. Нежно-нежно...

Если надолго замолчать, может, и не будет дальше ни слова... Память странная штука — у неё ни законов, ни правил, ни приличий: вдруг подкинет что-нибудь некстати и затопит, замучает, заморочит, а если замкнёт её — ничем не отворишь... Но одиночество сильнее памяти...

— Ты знаешь, он потом ко мне приехал...

— Кто?

— Кто приехал? Фёдор. После войны, разыскал... Тот, который сквозь огонь вниз спустился, спас нас. Он меня старше на шесть лет был...

— Разыскал тебя?

— Да, представляешь! Издалека откуда-то, я уж забыла. Разыскал, разыскал...

— Зачем?

— Предложение делал...

— Предложение?!!

— Да. А я ему сказала: «Зачем ты так? Один раз меня спас, а теперь убить хочешь?».

— Так сказала?

— Сказала, а он не понял. Я ему говорю: «Я ж тебе жизнью обязана, как же мне «нет» сказать. Ты же знаешь, что у меня кроме благодарности вечной нет никакого чувства»... Видишь, как вышло... Неудобно... Я мучилась очень...

— Разве за всё платить надо?

— Не потому... Знаешь, я подумала, а если бы мне пришлось на его месте...

— И что?

— Я себя спросила... И от этой правды мне всю жизнь больно: я бы, как он, не сумела... Я трусиха ужасная... Мы потом встретились ещё раз, случайно, уж много позже, и я ему сказала это...

— А это зачем?

— Чтобы освободиться...

— Ну, тебе-то в чём виниться? Так легла карта!

— Не в этом дело. Я от себя освободиться хотела... А он мне, знаешь, что ответил? Я же не слышала тогда ничего, как они орали друг на друга наверху у люка... Он сам сказал мне, Фёдор: «Я бы тоже не полез. Анисимов, лейтенант мой, достал пистолет и говорит: «Лезь, сука! Мне что, под трибунал идти, что ли? Сказано: сдать по счёту! Лезь! Не то я тебя шлёпну»... Он такие слова сказал неприличные... Я тебе повторить не могу... Я тогда плакала очень. Представляешь, я ведь никому не рассказывала, даже детям, да им и не нужно. Тебе вот первому... Так вышло... Ты меня всегда разговорить умеешь...

 

вторник, 2 Марта 2004 г.

ЖаворонокИсаак — Третья попытка

Рассказы — Стихи

«Под часами». Презентация книги

«Ощущение времени». Роман

Размышлизмы. Биографические очерки из книги «Шкаф, полный времени»

«Автограф». Главы из книги «Драгоценные строки»

Об авторе. Контактная информация. Интервью

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com