ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Михаил САДОВСКИЙ


Об авторе. Контактная информация. Интервью

ОЩУЩЕНИЕ ВРЕМЕНИ

Роман. Отрывок из части II

 

.......................................

 

Фира умерла через три недели. Половина ампул лежала на тумбочке в сафьяновой коробочке для украшений. Они зеленовато светились в отражённых лучах солнца. Иванов тоже пришёл на похороны, хотя никогда её прежде не видел. Он размашисто перекрестился, растёр комок глины в своей привычной ладони и ссыпал крошку в могилу. На поминки стеклись самые близкие — набралось народу порядочно: пол-оркестра, да родственники, да друзья... Лизку отправили к знакомым. Лёнька. совершенно пьяный, никак не мог успокоиться и повторял одно и то же: «Я сейчас читаю о лагере, где над ней ставили опыты, а умерла она сейчас... и как теперь жить? Она умерла от опытов, Гроссман от того, что обо всём этом написал... а у меня Лизка... и как теперь жить?»

Когда все разошлись, Додик и Серый, тоже не очень трезвые, убирали объедки, гремели бутылками, складывая их в авоськи, и, останавливаясь на миг, прислушивались к бормотавшему во сне Лёньке. Он то всхлипывал, то рычал и потом начинал ужасно храпеть... тогда они заходили в комнату и снимали с его груди руки, сложенные, как у покойника.

Часа через два они тоже свалились, не раздеваясь, на разложенный диван и заснули моментально. Лёнька пробудился среди ночи и наткнулся на них... он опустился на стул и, наконец, заплакал тихо и умиротворяюще. Боль уходила со слезами, но, очевидно, покидая его, пала на его друзей, и они разом проснулись. Уже брезжило... серый свет делал всё убогим и безнадежным... не сговариваясь, они отправились на кухню, стоя и не зажигая света, опять выпили, не чокаясь, не закусывая и ничего не говоря, по полстакана водки, словно поставили точку, снова улеглись на свои места и теперь уснули крепко и спокойно.

 

«В жизни бывают удивительные подарки — мы с Милкой вернулись в тот же день и в тот же день встретились у сосны, где я учил её садиться на «Мифу». Просто непонятно, почему мы пришли туда и в тот же самый час и в ту же самую минуту. Милка долго смотрела на меня пристально, не отрываясь. Она была загорелая, но нисколечко не выросла, а я вытянулся за месяц — почему-то летом необыкновенно быстро растёшь. Я теперь уже упирался глазами в её нос!.. Она взяла меня за руку и молча повела за собой на пустырь за школой.

— Додик, мы уезжаем через неделю. Теперь уже неважно, если ты даже проболтаешься... я не знаю ни адреса, ни города... если смогу, напишу... а нет, так тебе передаст на словах Мельник: у него там уже сын, и он каким-то способом получает от него весточки. Знаешь, Додик, а по еврейским законам я уже могу выходить замуж, — и она замолчала. — Я буду ждать тебя, ладно? — Я ничего не мог сказать, потому что уже плакал, только спрятал этот плач в себя и теперь мог вполне задохнуться, а если открыть рот, чтобы сказать хоть слово, Милку могло просто залить моим плачем. — Почему ты молчишь, Додик?

Я закрутил головой и промычал

— Угу!

— Разве так говорят, Додик? — Милка начинала сердиться, она же не выносила, когда я что-то не так делаю. Тогда я вдруг, сам не знаю как, схватил её голову двумя руками и поцеловал прямо в губы, но Милка дёрнулась и дотронулась пальчиком до своей губы:

— Сумасшедший! — сказала она тихо и ласково. — Ты же мне губу прокусил! — и показала капельку крови на пальчике. И я, опять не зная, как и почему, слизнул языком эту капельку и поцеловал пальчик... но сказать смог только одно слово:

«Милка... — дальше пошёл хрип, и слёзы покатились неуправляемо. Я уже не мог их запихнуть назад в горло, я не мог их остановить, и я не мог, чтобы Милка видела меня такого. Она будто почувствовала это, притянула меня к себе, и я спрятал своё лицо у неё на плече, уткнувшись носом в мягкую сладко пахнущую шею...»

 

Земной шар на Центральном телеграфе сверкал и вращался. По нему перекатывались световые волны. Толпа раздражала своим радостным присутствием. «Неужели они все довольны? И сейчас, и когда их сажали и убивали... почему они молчат и ждут? А я? — Додик остановился. — Я не толпа? Из кого она состоит? Не из нас? Или моё трепыхание за своё место — это борьба?» Лизка дёрнула его за руку:

— Ну, все молчат! И ты, и папа... посмотрите, как красиво! А купите мне шарики!

— Как только увидим! — пообещал Додик.

— Ненавижу! — прошипел Лёнька.

— Не понял... — обернулся Додик.

— Ненавижу их! С их речами и коммунистическим враньём. — Додик молчал. Он думал про толпу. А как Лёнька к ней относится, к своим согражданам?

— Знаешь, даже не за их подлость и враньё, а за то, что они заставляют меня ненавидеть их. Это тяжёлое чувство... ненависть... как самогон... от него потом ломит не только голову... уеду.

— Куда?

— Куда глаза глядят... куда пустят... — он выдавливал из себя слова, — к своим...

— Каким своим?

— К евреям. Там я не буду бояться ежесекундно, что мне в лицо бросят обвинение...

— О чём ты?

— Обвинение, что я не такой, как они?

— Тебе надо ещё будет доказать, что ты свой... там тебе надо будет доказать, что ты не член этой банды, которая убивала здесь! Ты об этом не подумал?

— Нет. Не обвинят. Там будут тысячи таких, как я... тысячи, понимаешь? А может, миллионы, если они ещё есть на свете, если они не в могилах, в пепле, удобрениях и абажурах, которые из них сделали... технология та же — нас превратили не в рабов, даже не в скотину — в сырьё, понимаешь... ты же сам говорил, что у меня Лизка и я должен думать о ней.

— Говорил. Мы много чего говорим... но страшно... а тут всё же свои... я не знаю, как это объяснить.

— Потому что нет объяснения... понимаешь? Мы им не нужны... а эти... — он обвёл рукой тянущуюся вниз, к Кремлю толпу, — молчат... Потому что незаметно превратились в быдло... и давно... ещё задолго до большевиков... я их не уважаю.

— А я жалею.

— Это разные чувства, Додик... помоги мне...

— Я?

— Да. Завтра иду в ОВИР... я обязательно уеду... не хочу, чтобы моя дочь повторила судьбу матери.

— Но её мучили фашисты.

— Правда...

— А эти вот, которых ты не уважаешь, освободили, спасли...

— Опять правда... — подтвердил Лёнька — Ты знаешь, почему у неё русская фамилия?

— Я думал, по первому мужу.

— Хм... не было первого... до меня... её прадеда забрали в кантонисты... когда ему было восемь лет... он остался сиротой после погрома... понял?.. а таких инородцев крестили... всех... окрестили и дали ему новую фамилию... Дедков... он прослужил царю батюшке и отечеству ровно двадцать пять лет... четверть века! Вернулся домой, в своё местечко, пошёл к ребе и потребовал, чтобы его вернули в иудейскую веру, его истинную... никогда он от неё не отрекался, не был христианином и не хотел... обряд совершили, а бумаги переиначить не смогли... Он бы лишился пенсии... царской... прожил он восемьдесят четыре года... его фашисты закопали живым вместе с дочерью... с Фириной мамой... в сорок первом... слишком быстро фриц топал и Белоруссию всю бегом проскочил, а эти врали, что «врагу никогда, никогда не шагать по республике нашей». Отец Фиры за это на фронте погиб.

— А как же Фира?

— Она была далеко от дома, в детском саду... на лето уехали... оказалась на оккупированной территории... от семьи никого не осталось, она чудом выжила... когда вернулась, её вырастила тётка... какая-то седьмая вода ... родственница... тоже обглоданная жизнью до одиночества... это про неё, теперь давай про меня... отца в тридцать хорошем расстреляли... где могила, не знаю... мать забрали через полгода, меня увезла её сестра, моя тётка... а там война, эвакуация, Башкирия — я спасся... тётка умерла, мать вернулась больная через шестнадцать лет и через пять умерла... хорошая история? Где лучше было? Там или здесь? Там хоть враги, а здесь твои «свои».

— Мне обошлось легче, — смущенно возразил Додик

— Не в этом дело, — раздражённо отмахнулся Лёнька. — Им ничего не надо и не интересно, кроме власти — народ, народ... ...ня всё это!

— Что помочь-то надо? Как?

— Скрипку забрать.

— Скрипку?

— Да, Фирину. Подам заявление об отъезде — тотчас меня начнут трясти, вызывать в инстанции, сам понимаешь, не самые дружеские, а сами они в это время будут шарить в моей квартире... я это знаю... мне моя АСУ и не такие сюрпризы преподносила... им не нужна волна, понимаешь? Болото — вот их среда обитания. А скрипка Фирина — коллекционная, старая итальянская работа... как в семью попала, не знаю, но Фира её очень любила и звала «Ида» — именем матери... Её за границу не выпустят, и продать я её не могу... Можно, конечно, получить за неё хорошие деньги, очень хорошие, но мне их не вывезти, я из-за них сам могу тут застрять... Проживу... Надеюсь, что там пригожусь... мозги мои... с моими идеями... А скрипку оставлять и им отдавать не хочу, забери её сегодня прямо... завтра иду в ОВИР... приговор подписан и обжалованию не подлежит... опять без права переписки.

— Где же я буду держать её? В своих двенадцати метрах? У меня знакомый, бывший музыкант, у него коллекция инструментов и комната, правда, отдельная квартира — 17 метров... он инструменты по друзьям прячет. А сел тоже в тридцать каком-то, знаешь за что? Ему Тухачевский смычок подарил скрипичный: маршал же в свободное время увлекался изготовлением скрипок... он ему смычок, не своей даже работы, какой-то немецкий, подарил... и он играл им в оркестре каком-то знаменитом... Потом сел нарком, а следом и этот бедолага... за подарок наркома... куда девать скрипку?

— Не знаю.

— Слушай, а если Иванову?

— Неплохая идея... всё лучше, чем дома — там оставить, всё равно что предать Фиру... разве дело в скрипке!

— В скрипке, — твёрдо ответил Додик. Вон шарики, на углу Националя... — Как ты думаешь, когда Лизке будет восемнадцать, мы сможем так же пройтись?

— Здесь? Не думаю... хотя, кто знает? Может, я всё ещё буду сидеть в отказе, работать истопником в кооперативном доме и сочинять свои проекты на угольной куче, а дочь будет проклинать меня за то, что живу не как все... не знаю... А где твоя новая пассия? — резко перевёл он разговор.

— Вера? Она готовится к конкурсу... и проверяет свои чувства... По-моему, это самое страшное...

— Что? — удивился Дрейден.

— Да, эти книжные душещипания: проверяю чувства... ты не веришь им... всем вместе... она — себе... проверяет что-то... я вообще ничему... знаешь, приснилась мама... говорит мне: «Додик, почему у тебя девушки — одни гойки?» Я как-то не думал об этом, а стал вспоминать — действительно, ни одной еврейки... только Милка Шухман.

— Я что-то такой не припомню... — нахмурился Лёнька.

— Я был в третьем классе, она — в пятом.

— О! — рассмеялся Дрейден.

— Зря смеёшься! — возразил Додик. — Это было очень серьёзно. Она обещала взять меня замуж.

— Она?

— Да! Представь себе... самое странное, ты знаешь, я вдруг понял, совсем вот недавно, что всё ещё жду... ни звука от неё с тех пор.

— А где она?

— Наверное, там, куда ты собираешься... может, вы там встретитесь... ни слова — а я всё жду.

......................................................

Под часами. Роман

Ощущение времени. Роман

Непереводимая словами музыка (Суть и горечь бытия). Эссе

Размышлизмы. Биографические очерки из книги «Шкаф, полный времени»

Автограф. Главы из книги «Драгоценные строки»

РассказыСтихи

Об авторе. Контактная информация. Интервью

Весь роман содержится в zip-файле. Формат htm. Размер 180 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com