ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Михаил САДОВСКИЙ


Об авторе. Контактная информация. Интервью

ПОД ЧАСАМИ

Роман «Под часами» рассказывает об изломанных судьбах творческой интеллигенции советской эпохи. Когда-то русского беспризорника приютили в еврейском детском доме. Войну он прошел армейским разведчиком, боль и стыд за происходящее в стране превращают его в автора гневных стихов, обличающих режим и его присных. Автор романа пишет о себе, о людях, которых знал, о тех, чьи жизни переплелись в единый клубок с его собственной, отражая и создавая невероятную судьбу страны.

https://ridero.ru/books/pod_chasami/

От автора

Мама, неужели для того, чтобы понять, как ты нужна и близка мне, надо было пережить тебя...

И все картинки, такие яркие в памяти, никак не переносятся на бумагу, тускнеют, становятся обычными, даже сусально пошловатыми, а ты была очень сдержанной и необыкновенной. На самом деле, ну, если совсем чуть оттого, что моя мама. Слово это незаменимо. Может быть, лишь в анкете я могу против него поставить твоё имя.

Мама... стоило завернуть за угол старого бревенчатого дома, и начинался пустырь, поросший пижмой. Сентябрьский, солнечный день. В зелёной, выцветшей брезентовой сумке от противогаза, в специальном её внутреннем кармане для запасных стёкол два косых среза халы, намазанные толстым слоем жёлтого масла, и в него вдавлены половинки кусков толстоспинной жирной селёдки «залом». Это пиршество только что приготовлено тобой и завёрнуто в газету на целый школьный день. Но я вступаю в запах пижмы, скособочившись, расстёгиваю сумку, вытаскиваю свой обед и осторожно разворачиваю, чтобы не обронить зёрнышки мака, стёршиеся с румяной корочки халы, ссыпаю их из развёрнутой газеты на ладонь, втягиваю в рот, давлю зубами, а уж потом раскрываю рот пошире и вонзаюсь в необыкновенное мягкое чудо, сотворённое твоими руками, и съедаю медленно тут же, еле переставляя ноги, весь дневной паёк... иногда ещё ты вкладывала в сумку жёлтую прозрачную, словно налитую подсолнечным маслом, антоновку...

Сколько я ни старался потом — у меня не получались такие бутерброды, и антоновка никогда не была такой пахучей и сочной...

Так ты до сих пор кормишь меня, мама, своим присутствием в каждой возникающей вкусной картине, ароматной фразе, сочной странице, но больше всего, когда я остаюсь наедине с тобой и каждый раз сгораю со стыда, хотя не слышу от тебя ни одного слова упрёка... ах, как бы я хотел многое вернуть назад, чтобы прожить по-другому, для тебя... и какая же это мука неотвязная и всё усиливающаяся с годами от совершенной безнадёжности что-либо изменить даже в своей памяти, как бывало в детстве — соврать и самому поверить в то, что сказал...

Только простить, простить...

Я вижу сегодня в своих детях то же самое, что прошёл сам. Значит, очевидно, это закон жизни, мама.

Но позволь мне пригласить тебя на эти страницы, не в качестве персонажа, на такую дерзость я бы никогда не решился, — советчика в моих раздумьях. О чём бы мы ни писали, мы пишем о себе и своём времени, ты согласна? Ну, по крайней мере, не возражаешь... помнишь, как ты спрашивала меня: «Зачем тебе это нужно? Вся эта писанина?»...

Не знаю. До сих пор не знаю... может быть, кому-нибудь ещё пригодится, ну, хоть одному, незнакомому... у меня нет сил сопротивляться этой болезненной страсти...

Москва, среда, 15 Сентября 1999 года

Накануне

(Глава из второй части романа)

Наташа ждала ребёнка. Она сначала робко завела разговор со Славой о переезде на «землю», но он даже не понял, зачем. Нищенствовать на сто двадцать рублей и «доставать» он не хотел, а здесь всё к его услугам — деньги есть, а с продуктами не хуже, чем на «земле», даже мандарины и апельсины на Новый год завозят... Наташа возражала ему, что он все свои деньги и просаживает тут, потому что продукты-то стоят в пять раз дороже, а солнца и тепла и за деньги не купишь, а девчонке нужен другой климат, чтобы была здоровой... Сукин, во-первых, не понимал, почему «девчонке», во-вторых, не понимал, что он там будет делать... но мудрая Наташа всё предусмотрела — она поставила цель: выбраться отсюда... ей хотелось в тепло и на свою землю... она была домовитая... ей хотелось, как в далёком детстве, на Украине, а больше в целом свете — никого, значит, надо выбираться...

— Знаешь, что я придумала?

— Говори, мудрая голова...

— Ты будешь работать в школе.

— Где? — Слава так расхохотался, что не мог остановиться...

— Ладно тебе, — обиделась Наташа, — Я не так глупа, как ты хочешь представить... я же говорю, что придумала...

— И что я там буду преподавать? — мрачно уставился на неё Слава. — Скажи!

— Военруком будешь.

— Кем???

— Военруком. Военное дело обязательный предмет в программе средней школы. И у нас было... военруком... очень неплохо можно зарабатывать...

— Военруком, значит... да?

— Да. — Подтвердила Наташа, ничего не подозревая...

— Ага. И что же я им буду рассказывать? Как ходил в разведку? Как замерзал на морозе и захлёбывался в грязи? Да?.. Как открывал трофейные консервы ножом, которым до этого убил фрица, и которые у него же в сумке нашёл... как особисты шли сзади штрафбата и по ним палили? Что? — Он уже не говорил, он шипел и хрипел сдавленным горлом... — Или мне им преподать, как с деревянной палкой бороться с танками? А?! Или мне им преподать науку выхода из окружения, когда свои драпают с такой скоростью, что их догнать невозможно? Что? Ты что-нибудь видела? Ты видела когда-нибудь, как от человека, с которым только что разговаривал, остался один сапог... и всё... а генералов ты видела, которые «брали высотку», чтобы отрапортовать, что взяли, а она и не нужна никому была ни на... а там мои друзья под этой высоткой теперь навсегда... это им рассказать, деткам? — Он не мог остановиться. Наташа не на шутку напуганная жалела, что завела такой разговор. Она не подозревала, что он может быть таким, и теперь понимала, что все, кто «оттуда» вернулся, никогда уже не будут нормальными. А Слава не мог успокоиться, он, покачиваясь и больше обычного, припадая на одну ногу, метался по комнате и шепотом уже доказывал ей, на мгновение приостанавливаясь, — Я убежал оттуда, убежал! Понимаешь? Я не хочу, чтобы меня расспрашивали, я не хочу, чтобы меня награждали и вспоминали, что я делал и называли то героем, то инвалидом, то участником, я не хочу больше о войне... потому что нечем гордиться... потому что... потому что... — он вдруг стих, сел на стул и уронил голову на руки, поставленные локтями на колени... — я думал, что освобожусь от этого, если всё сброшу на бумагу... — заговорил он после долгой паузы, — напрасно... ещё хуже стало... потому что каждая твоя строчка, как ребёнок... и не бросишь его на произвол судьбы... ты же сама об этом хлопочешь... — он вдруг улыбнулся и подошёл к Наташе... — Я ж тебя предупреждал, а ты не поверила мне... может, другие не так всё воспринимают... прости, пожалуйста, прости... давай отложим этот разговор...

— Давай, — согласилась Наташа, — вот Олька родится, тогда у неё сам спросишь, где кому лучше...

— Я тебе сейчас объясню всё... Ты умная... ты... ты знаешь... любовь бывает один раз в жизни... второй раз тоже можно полюбить, но он уже второй, понимаешь... а та, которую полюбил, уже не может исчезнуть... и второй раз, когда это случается, а первой уже нет, то всё от первой на вторую переходит — само... от ненависти забыть нельзя... от любви забыть — невозможно... понимаешь?...

— Я чувствую.... а понимаю... не очень...

— Ну, как тебе сказать... ещё вот... видишь — слов не хватает... я наверное, поэтому в стихи и прячусь — там проще обобщать, а чтобы тебе рассказать — нужны детали, а умения не хватает... или сердца... не знаю... я кругом самоучка... ни специальности, ни образования, ни культуры... у меня был учитель... Пётр Михайлович... не знаю, где он теперь... найти хотел— не получилось... на том месте, где мы жили в колонии, нашёл только одного старика, который вроде его помнит, а что толку... ни следов... ни... ничего.... они так выкорчёвывали всё, что даже место не определишь... и хоронили так же, что на могилку не придёшь, не поплачешь... чтобы больше трёх не собирались, понимаешь...

— Ничего я не понимаю.... ты совсем свихнулся... так я тебя опять потеряю, а мне никак нельзя без тебя, понимаешь... я же всю жизнь тебя ждала...

— Я понимаю. Только мне сказать ... — некому. Даже бумаге боюсь. Раньше на фронте — ничего не боялся. Теперь боюсь. Я поэтому и от тебя бегал. Думаешь мне дома не хочется? А каково?.. Ты знаешь... нет, лучше тебе не знать... чем меньше знаешь, тем легче удар держать... а когда терять некого, жить легче...

— Эх, ты... воин.... герой... это я понимаю. А когда защитить некому и ждать некого — вообще лучше не жить. Ни легко. Ни трудно. Вообще... Зачем? Ты об этом думал? Или ты по-другому устроен... с автоматом спать хотел всю жизнь... а что напоследок вспомнишь...

— Напоследок я вспомню, как Пётр Михайлович... ну, учитель мой... да ладно... у него там, в тетради, фраза одна была. Я её наизусть знаю. Один раз всего перечитал. «Каждый имеет право на жизнь. Но в жизни бывает такой момент, когда это право не совпадает с желанием. Только инстинкт удерживает нас на той грани, через которую переступит каждый, но день этот определяется одним лишь Б-гом».

Он хотел ещё сказать ей, что происходит нечто страшное или прекрасное — он сам ещё не разобрался... Маша... Машка Меламид словно переместилась в пространстве, времени, в его памяти... и... она стала совпадать с Наташей... он хотел ей сказать об этом, но не знал, как это сделать, как объяснить ей, что он, когда её целует, это, конечно, она, его Наташа, но это и Машка Меламид... сначала, почувствовав это первый раз, он решил, что предал свою любовь, что он потерял самое дорогое, что вело его через такие страхи и боли, о которых уж он точно никогда и никому не расскажет... потом он вдруг был совершенно ошарашен другой мыслью — теперь Маша всегда с ним... раньше приходила и уходила, т.е. всё равно была с ним, но на часы, а иногда и дни куда-то уплывала. Теперь всё время была с ним. Может быть, он и к Наташе был поэтому так привязан. Они обе соединились. И не то чтобы покой снизошёл на его душу, но некое удовлетворение или вернее сказать — примирение с судьбой, хотя он себе верил больше, чем судьбе... ему казалось, что у Маши были такие же точно губы... и груди... а большего он не знал. Не успел. Война всё оборвала... а главное, запах. Всё что угодно можно спутать — только не запах... смешанный запах женского тела и духов... этого он не мог спутать. И хоть он точно знал, что запахи неповторимы, как отпечатки пальцев, но очень уж похожий запах заместил ему тот, давнишний, родной и тоже слился с ним ,и теперь остался навсегда на его губах... он хотел обо всём этом сказать Наташе. Давно хотел. Сначала стеснялся. Он обнаружил вдруг, что стесняется её... Потом засомневался: не обидит ли этим женщину. Потом, когда уже совсем было собрался с духом, вдруг понял, в то самое мгновение, что не сумеет словами передать свои чувства... и этот запах... про запах, главное, как сказать... женщины очень ревнивы... болезненно ревнивы... это они про других легко рассказывают со вздохами: муж ушёл, развелись, сошлись... но не про себя... Так и не решился. И теперь долго помолчав, вдруг сказал, уже вовсе как бы не к месту, а только отвечая своим мыслям: «Дочку назовём Машей». Наташа посмотрела на него, сначала не понимая, о чём он, потом опустила глаза и только вздохнула.

.............................................................

Рецензия Игоря Минутко

«Непереводимая словами музыка (Суть и горечь бытия)». Эссе

«Ощущение времени». РоманРазмышлизмы«Автограф». Главы из книги «Драгоценные строки»

РассказыСтихи

Об авторе. Контактная информация. Интервью

«Ощущение времени». Роман. Формат htm. Размер zip-файла 180 Кб. Отрывок.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com