http://www.sem40.ru
Из будущей книги «Шкаф, полный времени»
ЦЕНА ОШИБКИ
(К столетию Игоря Моисеева)
Тем, кто посвятил свою жизнь искусству, порой невероятно сложно или вовсе
невозможно объяснить людям, непричастным к такой сжигающей безжалостно страсти,
почему, как и для чего они сами добровольно обрекли себя на такие невероятные
пожизненные душевные затраты. Редко они, эти усилия, вознаграждаются адекватно,
чаще случается, что они досрочно сводят в могилу творцов, и, очевидно, никогда
не приносят полного удовлетворения собственной работой и её оценкой другими. Но
стремление к творчеству заложено в каждом человеке! Но только сильные духом
следуют этому зову! Бесстрашно и безрассудно, не внимая обывательским доводам
родителей и окружающих, они бросаются в увлекающий поток...
Мой низкий поклон им! И я не хочу слышать убедительных возражений, но
сопереживаю каждому молодому человеку, мечтающему ухватить сверкающее перо Жар
птицы... и готового ради этого на любые испытания.
Слава Всевышнему! Он всевидящ и справедлив и дал великому Гению танца
беспримерное долголетие — в январе 2006 года Игорю Александровичу Моисееву
исполняется 100 лет! Я надеюсь, что как в прежние юбилеи, он выйдет на сцену
своего любимого Зала имени П.И.Чайковского, его танцы, как всегда, восхитят и
вдохновят зрителей, а он поклонится после исполнения им, зрителям, под бурю
рукоплесканий!
Итак, сегодня об Игоре Александровиче Моисееве — титулов его не привожу, их так
много, что начни я это делать, повествование на этом бы и закончилось... 
Игорь Моисеев и король Марокко.
Несколько картин обыденной жизни настолько потрясли меня, что не только не могу
их забыть, но с годами они становятся всё ярче и полнее. Время, как проявитель,
в который опущен снимок памяти, всё отчётливее обнажает детали. Для этого
необходима определённая выдержка, индивидуальная для каждой картинки, для
каждого человека... порой она исчисляется годами, порой — десятилетиями.
Заворачиваю с Садового кольца с Триумфальной на улицу Горького (это теперь она
Тверская, как прежде) и через седьмой подъезд мимо полусонного, обпившегося чаем
вахтера, при тусклом свете переднего вестибюля не направо к лифту и входу за
кулисы Зала Чайковского, а налево на запах филармонического буфета и потом вверх
по лестнице со ступенями стёртыми с одной, ближней к перилам стороны... Сколько
же ног тут годами шлифовало поблекший мрамор до этого нежного, по-женски
округлого профиля?
Идти невысоко — всего два этажа, и на площадке остановиться у двустворчатой
двери с филёнками, обрамляющими белые плоскости толстенных стёкол, закрашенных с
внутренней строны серой масляной краской.
Народная тропа своеобразна и прихотливо непредсказуема. За дверью репетиционный
зал, и наверняка неспроста протёрты в защитном слое на стёклах незаметные
крошечные окошки для глаза. Вот к ним-то и влечёт меня сегодня. В решительный
день для моей дочери, сдавшей экзамены в Школу-студию Ансамбля Народного танца
Игоря Моисеева.
Нос и лоб упираются в холодную плоскость, и взгляд проникает в святая святых.
Суть проста. Из невероятного количества претендентов (ориентировочно по
восемьсот!
человек на место) педагогами отобрано... 40! Двадцать мальчиков и двадцать
девочек. Закончился ажиотаж отборочных туров с нашёптываниями и наставлениями
экзаменаторам от бывших сослуживцев и друзей. Все они из балетного мира, все
мечтают, чтобы дети пошли по их стопам, со всеми вытекающими из этого
последствиями... а ведь это серый застойный 1982 год!.. Гастроли, заграница —
другая жизнь... И приём бывает раз в четыре года... и претендентам должно быть
ровно 14... Сколько нелогичных совпадений необходимо априори!
Мне некому нашёптывать и некого просить — я тут чужой, никого не знаю... но если
девочка в четыре года сказала, что будет танцевать, если девочку в девять брали
в балетную школу Большого театра, а она отказалась, потому что хотела танцевать
только в этом Ансамбле... 
Игорь Моисеев и Юлия Садовская.
Я прильнул к заветной крошечной амбразуре. Там, за стеклом — высший суд! Линейка
девочек выстроена поперёк зала. Наставники сгрудились в углу. Сегодня утром, два
часа назад из гастролей по Польше вернулся коллектив Ансамбля и Сам Игорь
Александрович приехал посмотреть, кого же отобрали ему его помощники, кто через
четыре года вольётся в его коллектив? Он же для себя готовит кадры, а в этом
году ещё и для Киргизского Ансамбля народного танца. Это называется целевой
набор — девочек прислали из Киргизии... значит количество мест для «простых
смертных» ещё уменьшилось... Мне не слышно слов Мэтра, но он резок и недоволен:
слишком длинная линейка выстроена перед ним... здесь вместо 20 — целых 32! Он,
видимо, спрашивает, как это могло получиться, и отстраняет рукой пытающихся
приблизиться к нему для объяснения...
Пауза. Долгая. Невозможно долгая... и наконец... он отходит несколько шагов
назад, осматривает строй уничтожающе пронзительным взглядом, затем идёт к началу
шеренги и медленно, непередаваемо медленно движется, останавливаясь перед каждой
девочкой и осматривая её с ног до головы, а мне кажется: просвечивая насквозь.
Потом лёгкое движение руки, указывающее выйти вперёд и остановиться... или
остаться на месте... и никто не знает, что уготовано этим выдвинутым и
оставленным в строю? Кому повезло — тем, кто шагнул вперёд, или тем, кто застыл
на месте? Маэстро движется медленно, и я успеваю заметить, как вытянулись и
застыли лица ожидающих в углу педагогов и концертмейстеров... Боже! Никогда не
будет конца этому движению, этой линейке, этому уничтожающе тягостному
ожиданию... лучше бы я сидел дома и не испытывал нервы и не терзал сердце...
Теперь маэстро стоит в отдалении ко мне лицом. Выдвинутые им вперёд
оборачиваются на сто восемьдесят градусов, он внимательно осматривает обе
шеренги жаждущих решительного слова... потом я вижу, как шевелятся его губы, и
те, их точно 12, выдвинутые из общего ряда девочки сутулятся, некоторые уже
плачут и бросаются к двери на противоположной стороне, а оставшиеся на месте
начинают прыгать и обниматься...
Я не сведущ в тонкостях балетного искусства и не в состоянии по фигуре
определить пластические возможности человека, но маэстро, как стало ясно позже,
вывел из строя именно тех, кто попал туда после нашёптываний, уговоров
преподавателей, а может быть, даже после дружеских возлияний и подношений.
Никакие последующие уговоры и попытки «впихнуть» кого-то обратно успехом не
увенчались. Это всё я узнаю потом, много, много позже...
Этот просмотр настолько потряс меня, что многажды виденные потом всевозможные
сеансы с угадыванием спрятанных предметов, чтением мыслей на расстоянии
всевозможными мессингами казались мне бледной тенью и плагиатом.
Как мог он так безошибочно, в полном смысле этого слова, определить неправедно
втиснутых в желанный ряд? Что это — ещё одна грань его непомерного таланта,
способность провидения или немыслимое для простого смертного общение с Высшей
силой?
Несомненно, что он гений танца — он от природы, с детства обладал потрясающими
физическими данными, но пожертвовал карьерой танцора, ушёл из Большого театра,
где был солистом, и создал свой Ансамбль, в репертуаре которого поставленные им
незабываемые и неподражаемые танцевальные шедевры. Для этой работы ему нужны
танцоры, которые могут стать частичками рождающейся в его мозгу мозаики танца, и
здесь не могло быть никаких компромиссов. Он не мог их себе позволить, не мог
поступиться хоть одной крупичкой своей жизни и требовал для себя всего только
самой высокой пробы. Я это отчётливо безмолвно формулирую и восхищаюсь маэстро.
Но как невероятно сложно достигнуть такого совершенства!
Я много лет, в силу сложившихся обстоятельств, наблюдал за ним, его репетициями,
разговором, за кулисами и в зале во время концертов, которые он выстаивал на
ногах, не присаживаясь, за многочисленными выступлениями вживую и по
телевидению, и по радио...
Он блестяще репетировал, показывал и объяснял, красиво, образно и мудро говорил,
не позволял себе опускаться до низменных разборов и оценок... но как жаль, что
рядом с ним не было его Эккермана!
Юлия Садовская в постановке «Ночь на Лысой горе». 
Удивительно, но даже гениальные постановки Игоря Моисеева (!) не были записаны —
ведь создание хореографической партитуры дело сложное и хлопотное, но... неужели
люди его окружения не понимали, что они теряют и упускают? Порой для того, чтобы
восстановить танец, маэстро вызывал его бывших, уже окончивших карьеру
участников и восстанавливал рисунок по «живым ногам».
Только поэтому я решил записать этот совершенно ошеломивший меня эпизод, который
объяснить не могу и сейчас, по прошествии нескольких десятилетий...
Да, дочь закончила школу-студию при Ансамбле Народного танца Игоря Моисеева,
объездила с гастролями Ансамбля весь свет, а потом стала дипломированным
постановщиком хореографом, как мечтала в том раннем детстве, когда таких слов
ещё не знают...
Она тоже помнит этот эпизод, но у неё были совсем иные переживания, чем у тех,
кто видел «бой» со стороны...
Она тогда так стремилась к танцу, что Судьба вняла её стремлению и мольбам...
26 июня 2005 г.
Нью Джерси
Размышлизмы (биографические очерки из книги «Шкаф, полный времени»):
«Вечный вопрос... без ответа». Н.Дурова
«Цена ошибки». И.Моисеев
«Герои не ищут наград». Л.Афанасьев
«Валистов Белистов». В.Берестов
«Возвращение». К.Молчанов
«Слава». Р.Бойко)
Об авторе. Интервью — Художественная проза —
Поэзия |
