Иероглиф
«Все это не относится к тому, что происходит со мной...»
«Белая Гвардия»
Лежать на кровати и слушать, как шепчет холодный ветер,
Узнавая в шорохах шторы строчки, что не напишет зима.
Заварить себе чай, провожая взглядом февральский вечер,
Кутаясь в плед, любоваться танцами силуэтов в оправе окна.
У тебя на руках спрятаться от холода, от усталости, от метелей.
Целовать медленно уголки губ, наивнодетски верить тебе одной.
Странные линии, знаки тонкая девочка кистью выводит на теле.
Остывает чай. Иероглиф «люблю тебя» становится полной луной.
* * *
метель за моим окном напоминает мелодию для шарманки,
она манит, шаманит и просится в дом, одиноко вздыхая,
парашюты снежинок, слетая с небес, превращаются в арки,
барельефы, ротонды, золотые дворцы моего ледяного рая.
а в украшенном белой пушистой лепниной продрогшем доме
я пишу тебе длинные письма, мой почерк немного нервный,
и опутан цветными тенями прошлого, стоя в полупоклоне,
проросший сквозь пол цветок лампы, спящий на бутоньерке.
Чувство снега
«Пора выпить мятного чая. Пора посмотреть на город.
Я поворачиваюсь к окну. Всегда остаётся надежда, что,
пока ты сидел, повернувшись к нему спиной, пошёл снег».
Питер Хёг, «Смилла и её чувство снега».
пушился крупный снег, свет фонарей
на площадь падал, и искрясь, и разлетаясь,
на мириады бледных мотыльков;
мой ангел сверху, будто забавляясь,
кидал на землю сероватый жемчуг
и в ледяные шестигранные футляры
запаивал цветные ленты лета;
скрипела дверь продрогшего подъезда,
жар от камина нагонял дремоту,
неспешно шли часы, и тишину лишь
изредка взрывали, бия, куранты,
их звук ложился на бумажно-ватный ватман;
герань в горшке, заиндевелое лицо
узорного окна за жёлтой шторой,
по-зимнему очерчено морозом, чуть серебрясь,
в потеках несолёных мелких капель,
напоминало мокрую луну, немецкий сыр,
а терпкий запах спелых мандаринов
впивался в ноздри, намекал на праздник,
я рисовал на простыни снежинки,
пил мятный чай, гонял коньяк по
дну, чуть запотевшего бокала;
пластинка, доиграв себя, крутилась,
её шуршанье ширило пространство
и превращало вечер в бесконечность;
снег падал теплым плотным одеялом,
и улица, устав за день, уснула.
my sweet babydoll
Встань на колени, осторожно возьми мой фаллос.
Как микрофон поднеси к приоткрытому нежному рту.
Ты в этой позе неуловимо походишь на Каллас —
Святую деву Марию. Но оперный зал пуст.
Твой поклонник, фанат и единственный зритель — я.
Мятные крапинки родинок в щербатой морене тела.
Любопытные белые кролики... смятая простыня
На окраине теплого неба. Разбежались и полетели.
white water way
Как внезапно сошедший cель догола раздел
Землю, и распоротый осенью бьётся листок-кокон,
Так от языка твоего черта влажная — водораздел,
И если фарватером плыть — то за ней исток — он
Превращается в устье... Иди и ложись на дно —
Пусть русалка лениво и бережно тронет складки
Хвостовым плавником, образует собой окно
В мир другой — не живая, но с привкусом кисло-сладким.
1 2 3 4 5 6
Рецензия Ицхака Скородинского
