1 2 3 4 5
6
босоногие рыбы
метаться по смятой простыни. нервно метать икру. сходя с ума, лечь на
влажное дно деревянной лодки, краем блеклого рыбьего глаза заметив нечто:
джинн кувшинки колдует — рвёт водоросли. вывернуть жабры, и повинуясь воле
течения, плыть по летней и пёстрой ленте ленивой леты, не чувствуя боли.
участь брюхатых самок глубинных рыб — жадно искать кислород, в тугой
воздух тыкаясь носом, предчувствовать смерть, выходить босиком на сушу.
смерть накрывает меня молодой волной, давит виски, словно глухой прибой.
вода заливает уши. волны сбивают с ног. тоска зажимает в тисках и душит.
мальчик мой, то, что видишь ты — это вовсе не сон, не разноцветный ливень —
умирать в конвульсиях, чешуёй усыпать пороги, проситься в райские двери —
мимо меня, выходя на мель, равнодушно проходит косяк босоногих рыбин,
чтоб однажды, увлекшись игрой с блесной, стать русалкой и выброситься на берег.
mystical jungle (Кысь/флейта водосточных труб)
обезьяны попрятались под широкие листья пальм,
броненосцы скрипя бронёй ушли в земляные норы.
даже дикий ветер — кромсающий нервы альт —
затихает в таинственных зарослях мандрагоры.
между ветками папоротника светится рыжий глаз
и зовёт: подойди, не бойся, забудь плацебо,
влажной кожей почувствуй шершавую колкость фраз.
жабы пробуют голос для ночного концерта.
летней ночью нечисть слетается на шабаш,
ведьмы мётлами налысо бреют гору и
уснувшую сельву, как точилка — тоненький карандаш.
скоро полночь — не снести ни яйца, ни голову.
скоро полночь. болото не помнит подобных смут,
деловито шепчутся рыжеглазые существа.
нам уже не спастись, да и головы ни к чему.
опусти колпак, проползём мимо острых свай
под избушкой одной из самых опасных ведьм.
слишком тихо, тебе не кажется? ночь скулит.
кожа чувствует ржавчину, голос стирает медь
и шершавую колкость скрипящих могильных плит.
ночь подходит к концу, и теплеет от рук гранит.
жабы где-то скулят, ведьмы жалобно тихо воют.
скрип в ушах — так похожий на скрип брони...
скоро утро. здесь останутся только двое.
* * *
а лето рассыпалось мятым скользящим шёлком,
ласкало тела, одуряюще — мятно пахло,
и билось о скалы, ерошило копны пшённо —
соломенных, пряталось в волосы, руки, складки
одежды, копилось, кусалось и зрело в сотах,
царапало горло, смеясь, обжигало губы.
и нежность во мне наливалась медовым соком,
испуганно билась в силках, но не шла на убыль.
и солнце — лоза — в винограднике неба спело,
усталые ангелы пили вино на крышах,
украдкой смотрели, как два загорелых тела
любили друг друга, взлетая всё выше, выше.
ноктюрн для флейты
ты трогаешь нежность — от этого странно и жарко.
а я лишь мечтаю ночами — озноб, лихорадка.
навстречу друг другу — две птицы. и с низкого старта.
ладонь разлинована, будто «в косую» тетрадка.
сказать о любви непонятно, на странном наречьи.
стараясь не помнить как ты безнадежно красива,
черчу поцелуем границы изящных предплечий.
загадочней ангела. громче, безумней прилива,
туманней тумана мои обещанья приехать.
бумага устала, и эти слова опадают,
как ворох одежды, как с губ поцелуи — со смехом.
я прячусь в стихах, в пролетающих в облаке стаях
стрекоз, в шелестеньи июльского ветра, тропинках,
петляющих нитью, равняющих гладь горизонта.
сутулые плечи. скамеек намокшие спинки.
в аллегро дождей исчезает оставленный зонтик.
принцы-лебеди (новый андерсен)
проглотив язык, набрать в рот дождевой воды,
опередить рыб дремотных в стремлении к немоте.
нитки жгучей крапивы оставляют на пальцах следы.
при свете солнца — в его отсутствие в темноте
плетёшь и плетёшь рубашки для маленьких лебедей —
очарованных принцев, торопишься, по канве сшивая часы,
а коль не успеешь в срок — не превратятся в людей
твои дети, женщина, — их сожгут на костре, растерзают псы.
пусть крапивой жгучей красивые пальцы до дыр прожжёшь,
да волдырь на кости вскочит, да онемеет рука, да глаз
ослепнет, твоё сердце дрожит, словно испуганный ёж,
подушка булавочная, азбука брайля спиц, колкость фраз.
а нитки суровые вьются — стелятся, да капает тёплая кровь,
любовь материнскую в узоры рубищ волшебных вплетаешь ты,
песня сочится внутри, тихим стоном из горла идёт — и вновь
сжимаешь зубы, чтоб не нарушить молчания, немоты.
еще раз про любовь
Слов морские узлы, скомканный звукоряд;
Под языком «люблю» слышится, как извне.
Вот и остались мы, сироты ноября,
В лапах стальных зимы, каждый в своём окне.
Шелест пустых страниц душит цветные сны.
Плюнешь сквозь зубы в ночь дерзкое: Вавилон...
Встань за моим плечом ангелом тишины,
От пересохших губ не отрывай ладонь...
листья и виски
это просто дороги — звуки и отпечатки звуков,
это просто дома высоки — и мне не сравниться с ними.
белый лист, не истоптанный сапогами букв.
я закрываю глаза, я тону в вездесущей сини.
знаешь, мир мне всегда казался слишком подробным:
вот они, рядом — сады, храмы и отражения храмов.
шелест дождя становится барабанной дробью
при выборе единственно — правильной гексаграммы.
солнце, путаясь в тьме, лезет на стену, цедят время часы,
минуты отмеривают не стрелками, но огоньком сигареты.
это тебя, это нас листопад с головой засыпал,
очень хочу забыть и вдруг впрямь забываю, где ты.
этой осенью небо пустило корни, врастало, и дни тянулись
дольше, медленнее, неторопливей, не как обычно.
тени бродили, исчезали в хитросплетеньях улиц,
говорили с ангелами на перекрестках. может, привычно
допустим, что все по другому, допустим?
этот размытый закат над выцветшею стариною
такой настоящий, если туман над устьем —
то это к дождю, одиночеству, легкой грусти порою.
говорят, после смерти человек становится богом и охраняет близких.
думаешь, я смогу им стать, разбиваясь, вставая, снова мчась?
извини, что пишу. просто осень. хандра. просто листья и виски.
здешнего неба — (даже под потолком) — было на целое счастье.
хрупкое
метель за моим окном напоминает мелодию для шарманки,
она манит, шаманит и просится в дом, одиноко вздыхая,
парашюты снежинок, слетая с небес, превращаются в арки,
барельефы, ротонды, золотые дворцы моего ледяного рая.
а в украшенном белой пушистой лепниной продрогшем доме
я пишу тебе длинные письма, мой почерк немного нервный,
и опутан цветными тенями прошлого, стоя в полупоклоне,
проросший сквозь пол цветок лампы, спящий на бутоньерке.
безбожное. открытка с того света.
...смерть знала дорогу и приходила, она играла в шахматы с богом —
на седьмом небе два родных одиночества со скуки делили души,
сталкивали войска, насылали чуму, цингу, королей гоняли до колик
по доске, забывали выключить солнце, потому становилось душно...
...становилось пыльно, немного страшно, а в воздухе пахло морем,
пахло грозою, но не было грома и туч — потому не морские волны
рубили иссушенный берег, шлифовали песком вперемешку с горем.
я засыпал, усыпанный пеплом, наполненный пылью по горло, полный...
...полный по горло снами, просунув сквозь прутья кроватной решётки
руки, я видел кораблик, я видел ковчег в зашторенной негой спальне,
лежал, упёршись ногами в стенку, как в палубу, сонно перебирая чётки.
кто-то ходил по комнате, быстро и нервно шептал и шуршал листами...
...кто-то за нас молился и ставил свечи — он был услышан, и оттого дождило,
и набегала волна, на дощатых причалах писала мелом, пачкала пеной берег,
заливала маяк, заползала на покрывало, ласкала тело, размешивала белила,
врастала корнями в небо; я шёл по лестнице, с каждым шагом взрослея...
...я становился взрослее на вздох, кости пустели — в меня прорастали крылья,
лестница не кончалась — считал ступени, сбиваясь сначала с ритма, затем со счёта.
впереди пустота... вот и столик по снам знакомый, фигурки покрыты пылью.
делаю ход... в сердце бабочка бьётся... что-то не так, что-то не так... что-то...
1 2 3 4 5
6
