1 2 3 4 5
6
К экватору
I.
лента экватора на голове небесного футболиста.
нулевая ничья широт — постоянный итог матча.
если когда-нибудь встретишь контрабандиста,
знай: в его сетке лежит разноцветный мячик,
напоминающий глобус — то же безумство линий.
солнце над головой, отсутствие тени всюду
(как сказал бы живущий сегодня Плиний)
рождает редкий сплав души с перезрелым югом.
II.
лето идет к экватору, а не от.
мальчик на улице: «А который... год?» —
спрашивает, не потому что глуп,
просто темп человеческой жизни тут
затухает, как колебанья на длинной нитке
грузика, ходиков у часов, дверцы калитки,
ведущей от нашего старого дома в сад.
вещи свойственно (как и сто лет назад)
обрастание пылью, тиною, накипью, и поворот
ключа в скважине не нарушает ход; наоборот
вписывается в него, как немое пространство в куб
пустоты — и это (как бы бог ни был груб)
есть тяготение к вечности, холоду, ибо блики
солнца вязнут в обручальном кольце улитки.
вещи вздрагивают, чувствуя чей-то взгляд,
например археолога, закрывают глаза и спят.
III.
на экватор старость приходит быстрее,
чем в холодные северные широты. сама местность
дарит вещам бессмертие, ибо чем взрослее
вещь — тем больше трещин на ней, её поверхность
прячет звуки моря, будто внутри ракушки.
свесив голову вниз, обессилев от жара,
в настенных часах перегрелась кукушка,
пробив наступление солнечного удара.
Поздно
поздно — это когда кто-то умер или на грани
смерти. почти убит или неизлечимо ранен.
звезды — точки, что начертили черти.
«пионер» посылает позывной «верьте».
тот, теряясь в пространстве твоей вселенной,
не достигает земли. молчаливый пеленг —
(пять световых до станции) — не застает радиста,
что трансформирует свист «пионера» в подобие твиста.
поздно — это когда воздух вязкий и голос глуше,
снег покрывает тебя, кровать, одеяло, подушки.
когда больше не ощущаешь двенадцатый позвонок.
на стук некому открыть дверь, ответить на телефонный звонок.
когда кукушка молчит. и как ее не проси,
она ни разу не прокукует. время, зажатое в горсти,
проходит сквозь пальцы. слово «до» не предполагает «после».
и на черном теле доски мел не оставляет след.
поздно — это вовсе не лучше, чем никогда.
скорее, хуже; когда вопрос «нет» или «да» —
уже не задается вслух. и из онемевших губ
вместо крика: «Харон, я тут!», раздаются грубые
нечленораздельные звуки.
* * *
в голове моей кошка играет с мышками,
ловит лапою хвостики — в узелки вяжет их.
от хорошей жизни стихи не пишутся,
да и я не пишу — я вяжу из пряжи, и
тонкой спицей, украдкой считая петельки —
сорок девять... пятьсот — эх, не сбиться бы! —
уколю себя в палец — и, может, встретятся
мои мысли в воде с перелётными птицами.
а жизнь прекрасна и удивительна.
Сансара
«Я знала лишь то, что он есть
И то, что он дважды рожден.
Но увидев в руке его белый лотос,
Я поняла — это он».
Белая Гвардия.
Кузнечик в небе. Шепот стрекозы
Тревожит гладь чернильного пруда.
Слова не оставляют борозды —
Не принимает лексику вода.
Стоит стакан, в котором мёртвый жук,
Он захлебнулся лексикой и сдох.
Ракушка в ухо шепчет слово «жуть».
Ушел под воду пароход эпох.
Язык застрял во рту, иду ко дну,
Цепляя корни, косточки морфем,
И каждой клеткой ощущая глубину.
Подушки смерти раскидал Морфей.
Не слышен треск кузнечиков, стрекоз,
Давно затихла болтовня ветров:
Гвоздь тишины прошил меня насквозь.
Родился человек, и умер Бог.
Детское
вспоминаются дождик под зонтиком, горки и саночки,
хороводы медуз, водяной и русалочьи салочки,
а ещё почему-то кирпичные домики в праге.
я стараюсь не верить виденьям, что рвутся к бумаге.
я сжигаю страницы — (забавно) — наивного детского
дневника. расставания вроде стихийного бедствия.
разбивается шарик блестящий. осколками режут
облака. задевают и ангелов — птиц, пролетающих между
отпущеньем грехов или пытками дантова ада.
собираю стеклярус, раскиданный вдоль тротуаров.
лонжероны ресниц на мою неокрепшую душу.
в перехлёстах дождей ностальгию тягучую слушай.
я, увы, не смогла научиться угадывать прошлое
по изрезанным письмам и стёртым в дороге подошвам.
по оранжевым всполохам линии левой руки,
где в безумном огне догорают мои дневники.
только дождик из детства — как ливень: мы видим, мы знаем...
вырываю слова из страниц, не написанных нами,
и швыряю охапкой: ну, надо же было родиться...
...это просто взмахнула крылом пролетевшая птица.
Сад камней
«...что мне уже наплевать
на тебя и на тех, кто ложится в твою кровать,
что я не покер, и не надо в меня играть...»
Трубы Парохода («лирическое»)
«...сердце бьётся другими вершинами,
значит все безнадежно разрушено...»
Ума Турман «Проститься».
Был обычный вечер, был ливень, и был июль.
Я сидел на кухне и представил себя отцом
Ребёнка, которого не хотел. Колыхался тюль,
И дождинки бились в стекло, падали на лицо,
Останкино за окном эрегированным концом
Оплодотворяло небо, но небо было юнцом
И не оплодотворялось.
Я надел рубашку, разбился и вышел вон —
В тепловатую морось, и тут же промок насквозь.
Птицы склевали звуки. Металлический перезвон
Виноградинок града — спелых ягод горсть.
А губы в вине винили — вторили — «виноват»,
Ответы вязли в виниле, в ручьях дождевой воды,
Пальцы пахли ванилью. Падая в котлован,
Сумерки приходили. Приступы немоты
Брали без боя башни, крепости, городки,
Прыгали над домами тенями от костров
И расходились кругами у берегов реки.
Сзади меня взрывались карикатуры слов.
Стрелки часов частили, прятались друг за дру...
Переплетались плющом, нитками в полотне.
Я уходил на нерест — нервно метать икру,
Ты уходила, оставив меня во мне.
Дождевые капли повсюду — смотри — летят,
И настолько плохо, что даже плакать лень.
Ведь ребёнок — если оба его хотят,
Ведь суббота вовсе не «папин день».
И когда твой взволнованный голос мне крикнул: «Эй,
побежали скорей отсюда! кругом — сколько взгляд — вода!»
Я остался встречать рассветы в намокшем саду камней,
Как жемчужина в раковине, захлопнувшейся навсегда.
антология отражений / темная сторона бога
нравится наблюдать за игрой отражений в зеркале
вкрадчивый шепот «не отворачивайся смотри в оба»
хрупкая паутинка трещинок головоломка линий наверное
прячет недоступную взгляду темную половинку бога
когда был маленьким очень боялся темноты одиночества
собственного силуэта вздрагивал скрип дверей шорохи
потом вырос дали бумажку с адресом именем отчеством
стал как все дом черт его знает где работа и крохи
радости полоса скуки вот бы заразиться опасным вирусом
самым опасным и самым нелепым любовным пересечь океан
на лодке один но не Хейердал к тому же нету папируса
выхода нет нить Ариадны натянута и на этом канате вам
не удержаться и оступившись падаешь падаешь в небо
летишь птицы кричат «не отворачивайся смотри в оба»
вижу змеесплетенья молний грозовые хмурые тучи где-то
там в облаках нахожу себя свою темную половинку бога
самогонно-махогоновое
я хотел бы жить в идеальных мирах Платона.
в старину я был бы хозяйкой большого дома.
скрип двери. монотонное щелканье метронома.
любой звук в тишине, усиливаясь до полутона,
падает ниже.
тени стрекоз проносятся над ленивой гладью затона.
ворчанье шмелей, собирающих пыльцу у загона.
солнечная икебана, как начищенный орден на груди астронома.
ничто не мешает взгляду, но как ни щурься, Плутона
в небе не видишь.
завораживают медитативные взмахи крыльев бабочки-махаона.
солнечный диск, пространство цвета огненного махогона.
плывущий по реке, выброшенный кем-то с балкона кусок картона.
и точка, превратившаяся в пастуха, упившегося самогоном,
все ближе и ближе.
1 2 3 4 5
6
