ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ПРИВАЛОВ


Л И Н И Я   С Е Р Д Ц А

(рассказ)

 

В 80-е годы один из юбилеев Виктора Конецкого мы отмечали в Клайпеде — он в это время отдыхал в Ниде на Куршской Косе. Естественно, продолжалось это не один день и постоянно перемежалось разговорами о литературе вообще и маринистике в частности, что ему было ближе.

Запомнилось, как он всех нас, пишущую братию, убеждал в необходимости писать о семье моряка, о важности и сложности этой темы. Вот с тех пор на меня словно обет наложен. И ни одна вещь в прозе не обходится без этой линии.

                                                                                      Автор.

 

1.

— Можно к тебе? — Гунар вникает в каюту так, словно видит меня впервые. Или представляться начальству пришёл. — Ты один?

— Да нет, вдвоём с собой, а что? — на него это мало похоже. Глаза виноватые. Нет, словно просящие. Что-то случилось? Только бы не на палубу в такой колотун.

— Садись, боцман; что ты так?

— Сажусь. Как — «так»?

— Не знаю пока. Как к тёще суровой или… или у меня на лбу что-то выросло?

— А что, разве ещё не прорезались? — я, кажется, попался — с такой готовностью он вскидывается. — Не расстраивайся, вы-ы-растут. О! зуб даю!

— Слушай, Латвия! Ох, и надоели вы мне все, как в кругосветке, чес-слово! Если что по работе — давай, а на травлю не настраивайся, не лезь в душу, понял?

— Да понял-понял. Потому и пришёл. Только обороты — сбавь. Ты лучше скажи, зачем тебя помполит вызывал.

— А зачем ты припёрся? Вот и он затем. Я его не вызываю — он вызывает меня. Как бы для гармонии.

— Ну ты, гармонист! Кто из нас так сына ждал? Сколько уже… Да, третью стоянку бастуешь. Так и знай: на следующий приход сам вызову — и чтоб с пацаном, вот так.

— Постой-постой! Ты что — жизни меня учить пришёл? регулировать?!

— Э-э-эх! Правильно у нас на флоте говорят: если человек идиот, это надолго. Да что ты вообще о жизни знаешь? Я же завидую тебе, понял, за-ви-ду-ю. Тоже мне! Да я бы… А! ладно, чёрт бы тебя побрал, слушай. Никому ещё… Только забудь, кто тебе рассказывал, добрО?

 

 

2.

 

…Вот и снова Вентспилс!

Всё-таки изматывает эта работа, эти короткие стоянки.

Каждые две недели танкер «Салдус», снующий на европейской линии, замыкает треугольник своего маршрута в этом порту. Туда—сюда—обратно. По расписанию. И одна радость, если на переходе в погоду попали, график обошли. Тогда стоянка до целых суток доходит. Или снабжение вовремя не подвезли, а бывает, ремонт стояночный задержит, но это хуже: пока в график потом вотрёшься, у Деда НЗ матерный на исходе.

Да и на стоянке вроде как с линии не сходишь: погрузка, заявки, медосмотры, вода-масло-топливо на анализ, комиссии, проверки, вахты, карты, грузовые документы… А всё остальное — «личное» — весьма вариантно и проблематично; сие от стоянки зависит и от частных возможностей. Счастливцы, к примеру, вроде врача и радиста, выбирают полную стояночную программу в отработанной последовательности: телефон-почта-телеграф, парикмахерская, магазины, — и всё на рысях, с радостью, точнее, в нервическом возбуждении, ибо не всем и это удаётся. Срочный ремонт не ждёт, не отменишь и вахты, вот и приходится обездоленным препоручать кому-то свои стояночные заботы вплоть до междугородного телефона и отправки посылок, переводов. Ну да, детишкам на молочишко. И жене. А ей на что? Вопрос праздный — были бы деньги…

На сей раз запаренная спарка, ввиду затянутого до утра отхода, устало приземлилась в «Каравелле», прилично оплатив столь поздний заход. «Космос» они игнорировали. И вот постепенно, с появлением охлаждённого шампанского, стихали даже самим себе надоевшие возмущения этой обдираловкой, а дойдя до горячего, друзья стали быть настолько благодушными, что смогли воспринимать этот вечер как нечаянный подарок. Да и с местом повезло, у Велты в левом углу заякорились, о чём только мечтать можно было: чем ближе к закрытию, тем зрелище «пятака» становилось всё более впечатляющим, так что и Гунар и Генка предпочитали держаться подальше. А вообще … Если и были у них причины заглядывать сюда в последнее время, игнорируя не только «Космос», то всего две. Это, во-первых, новая официантка, Велта — внешне вылитая цыганка и воплощение выразительной женской завершённости. В их восприятии она стояла как бы на возвышении, то есть выше всяких подходов, постоянно притягивая и внешностью, и манерой держаться, заставляя в своем присутствии казаться лучше, чем они были, приводя их тем самым во внутреннее смущение и соревновательно-негусарское возбуждение. А может, потому всё так складывалось, что было их двое. Зато вторая причина была проще и доступнее. Да, человек слаб, он ищет привязанностей! И главное — решительная самоотверженность, с какой привязывает он себя к кому-то или чему-то. Потом всё может перемениться, да так и бывает, но самое острое и волнующее, самое главное — начало.

Так вот, вторая — это песня. Молдавская. «Меланхолия» или «Нежность», что-то в этом роде. И в чём тут дело, объяснить трудно. О ней нельзя было рассказывать. Её нельзя было обсуждать и сравнивать. Потому что волновала она так близко, по-родственному, задевала так глубоко — жила в ней горькая какая-то отрада для тебя, для тебя лично, словно оправдание твоего бытия; песня вечности, и тебе просто посчастливилось быть приглашённым на её раскрепощение. А жила она, неслышная, всегда.

Ах, как всё было здоровски в этот вечер! Велта в меру кокетлива, в меру недоступна. И внимательна как всегда. По крайней мере, казалось, что состояние их было целиком и полностью в красивых её руках, в этих горячих, плавящихся с поволокой глазах и в единственной этой походке. Она-таки учуяла тот момент — не раньше и не позже, — когда следовало обронить на лету с заговорщицкой улыбкой: «Эй, на «Салдусе»! Мальчики, сейчас — ваша!» Да, и настрой ансамбля, выходит, был не вполне от неё свободен. Под эту песню парни молча переглядывались, молча закуривали с неофициального разрешения, уходили каждый в себя. Исповедовались перед ней. И она объединяла их и разводила. После неё один так же молча выходил на улицу, другой оставался — давали ей дозвучать в себе.

В эту минуту, оставшись один, Гунар вскользь будто бы запнулся краем взгляда о едва заметный жест, на который при любых обстоятельствах можно спокойно не обращать внимания. Видно, песня в нем ещё не дозвучала, душа тоньше настроена была. Взглянул прямо, окончательно: девушка за соседним столиком выжидающе держала в отставленной руке сигарету. Взглядом она разрешала — не просила, нет! — поухаживать за собой и уже этим выделяла его из всех. Ему было просто хорошо, ни о чём таком не думалось, когда встал и шагнул к ней, щелкнув зажигалкой:

— Добрый вечер! Извините за дурной пример — у нас «добро».

— Здравствуйте! Вы знаете, я попросить вас хочу: присядьте. Это возможно? Спасибо! Не представляю себя с сигаретой на лестнице.

— Там и без вас хватает.

— Да, понимаю. Зато без вас, представляете, как вульгарно я бы здесь выглядела? с сигаретой? — опустив смиренно взгляд, она глубоко затянулась. — Боже мой, что может быть хуже сырого, перенабитого «Космоса»! Пакость какая! Извините.

Вот с этого момента, как он предложил ей сухой «Салем», всё началось. Всё-таки в определённых ситуациях есть неопределённая предопределенность. Эти пять-семь минут... Разведка, пикировка, оборона, обход, захват (сплошные боевые действия!) и начало захватывающего падения ввысь, — или вознесения в бездну? — холодящего и греховного уже сейчас: в мыслях своих человек заведомо развратнее. На её полувопрос, будто со стороны они с Генкой похожи или на очень близких друзей — или на совершенно чужих людей, потому что сидят без трёпа, не стараются утопить себя в какой-нибудь гадости, объясняются жестами, как отшельники какие или ученые, что даже здесь не в силах прийти в себя, он — откуда и резвость! — поинтересовался в тон, что же её привлекает в человеке, степень учёности или учёная степень; в свою очередь, на уверение в том, что у них с Генычем одна идея, она искренне и просто порадовалась тому, что одна, ведь при столкновении идей разных шишки набивают их носители, в то время как она предпочитает иметь дело с умными мужиками. И вдруг оказалось, что умные люди совершенно неумно унижают себя подобными посещениями; человеку думающему, каким он ей показался, эта обстановка, пардон, вовсе не к лицу, он просто достоин большего.

И Велта, и сокровенная его нежность к «Нежности» разом растворились за пределами восприятия, даже Гена был сейчас рядом, но как в тумане. Встречного вопроса не возникало почему-то и в мыслях. Ему оставалось только, воспарив духом, стушеваться невпопад, что и не задержалось. Поинтересовавшись как можно небрежнее, что она сегодня пьёт, и получив нечто вроде лёгкой, приятно унижающей пощёчины, так как она, во-первых, не пьет, но позволяет себе выпить, во-вторых, её вкус, которому отвечает только сухое вино, он у нее не однодневный, в-третьих, у неё и посуду уже унесли, она уйдёт, как только подадут счет, а задерживаться в этом заведении,.. — так вот, заполучив этот подарочный набор в изящном и неуловимо притягательном оформлении, он даже оглянулся на Генку, чувствуя себя пацаном, ликуя и прося помощи, поддержки. За свой столик садился неуверенно, и словно три пары глаз глядели ему в душу. Геныч, дружище, орал шёпотом в самое лицо, что через неё читать можно и что она же за шваброй спрятаться может, ничего в ней нет такого, что Велта теперь обидится, а такого человека обижать — это уже сволочизм, и вообще пора на пароход. Велта, это воплощённое в глазах друзей совершенство, была сильно удивлена, не более того; природная глубина и порядочность, пока ещё заставлявшие плыть против ресторанного течения, не позволяли ей дать волю самолюбию, хотя бы и женскому, по столь мелкому поводу, и она ни за что не опустилась бы до саркастически-демонстративного предъявления счёта любому клиенту, хотя бы и женщине, в присутствии знакомого парня, перед чем не остановилась бы любая из подруг по смене; она упала бы после такого не только в глазах Гунара и Гены, а потом, потом жалела по-женски пронзительно этих симпатичных ей парней — и ей было жаль, что они вдвоём. А песня его, его «Нежность», глядела теперь опечаленно, опустошённо — не хотела его оставлять, отступая перед бездной жизни, что заложена в крови каждого и в муке страстной становится вечностью.

Но поздно! Гунар не замечал ни воплей, ни взглядов. Прикрыв веки и чуть улыбнувшись, подозвал таким макаром недавний свой свет в окошке и попросил, словно ничего не случилось, словно он еще сам себе хозяин:

— Извини, Велта! Пожалуйста, узнай у той девушки за соседним столиком, там, за Генкой, какого вина она желает с нами отпробовать. И скажи, что испанцы предпочитают красное. Хорошо? Я прошу тебя!

— Хорошо-хорошо, ну что ты, бедненький! — Велта выпрямилась и, согнав ладошкой щекотку со щеки от его возбуждённого дыхания, прошла в буфетную. Но она впервые так чутко взъерошила ему волосы, хотя сейчас Гунару не до того было. Что это: молчаливый упрек-призыв, так безнадёжно запоздавший, или дружеская поддержка? Конечно, если бы он способен был к восприятию окружающего, то непременно воскликнул бы: «Позор «Метрополям» и «Националям»!» — с таким, достойным лучшего применения, присущим ей блеском было исполнено желание клиента. Своего клиента. Она подошла со счетом, обратилась к девушке с чистой улыбкой хозяйки, отсчитала сдачу и пригласила заходить ещё, не забыв напомнить, что «работаем мы через день». Ой, Велта, не здесь тебе место! Она оставила ещё два счёта на следующем своём столе и только после этого вполне непринужденно подошла к безжалостно разрубленной спарке.

— Ну Велта, я же тебя просил!

— Да, Гунар. Она дальтоник, сказала.

И все. Он спекся. Его можно было — вжик-вжик! — уносить готовенького. Велта вынуждена была тронуть его за плечо:

— Дружочек, очнись! Она же ждет. Вам что подать: красное и?..

— Велта, ты ещё спрашиваешь! Красное, белое, синее с зелёным! Цветное — в массы! Девушка, прошу вас!

 

Звали её Карин. И самое интересное, до удивления — её приятно было слушать, приятно соглашаться. Отточенный, холодновато блестящий ум. Естественность поразительная, до резкости, словно была она откуда-то издалёка, из прошлого или будущего — сразу трудно разобраться, но не из нашего дня. Да, поначалу, сурово оскорбившись, Гена полез было в открытую, задиристую перепалку, но скоренько так был отбрит «словесами по мордасам», что сник окончательно и больше не нарывался. Нет, вякнул однажды, что против такой железобетонной логики и бульдозер бессилен. На базе «Кировца».

Подошла Велта, выручая снова: «Хотите вашу?» Но даже их песня не пошла на троих, только заставила что-то в душе содрогнуться мимолётно, словно передавая Гунару некое предчувствие, неясное своё предощущение. Ему же хотя и стыдно было за свой лепет, но только молчать он сейчас не мог, просто не мог. Времени не замечал: так сладостно было подчиняться этой обволакивающей, постоянно настороженной, неявной властности — словно ухнул куда-то, закрыв глаза и ни с кем не попрощавшись.

Но вот она взяла сумочку, и было ясно, что удерживать её здесь — нельзя. Невозможно.

— Спасибо, мальчики! Мне пора, вы проводите? — сказано было для двоих, а обращалась она только к Гунару, и он ощутил себя уже на такой уверенной высоте, откуда ни упасть ни украсть.

— Слушайте, ставлю вопрос ребром!

— Это ещё зачем? — Гена был неподкупен, и глаза его так знакомо сузились.

— Как зачем? Элементарно: чтобы его обойти, — поймать её на слове, заставить стушеваться было невозможно; будь у нас спецшколы с риторическим уклоном — вот записная отличница.

— Ну и?.. — «Что еще эта миледи выдаст?» — написано было на лице друга,

— Мальчики — фи! Не «ну и», а — Я! А я предлагаю прекратить этот демагогический взрыв. Я вас приглашаю. Ну-у?

Генка вспыхнул синим пламенем, таким ярким, что его перекосило; кинул на стол четвертную:

— Да вы что! За дурака меня держать?! Нет уж, примите соболезнования. А ты, х-ханурик, не опоздай к отходу. Ух-х!..

 

 

3.

 

И была ночь любви. Самой грешной, безоглядной самой.

Гунар был счастлив тем изумлением, когда не знаешь, кем изумлён больше. О, слабый человек, сколько в тебе сокрыто! И как много зависит от того, кто рядом. Спал ли он в эту ночь? Он смеялся своему счастью, смеялся над собой прежним. Пацан, какой же он был пацан! Всё подобное в прошлом отпало разом, как нечто поверхностное, вернее, только ожидательное ; да нет, подобного и вовсе не было — теперь ему открылась страсть вместо удовлетворения потребности, помрачающая рассудок страсть женщины, воистину отдающейся, вместо того чтобы безобразно пошло, убивая всякое желание, спрашивать прерывающимся шёпотом, задыхаясь, хорошо ли тебе с ней...

Что, ну что для неё сделать? Фея-фурия в пеньюаре, бессонница ты моя! До конца увольнения ещё целых два часа, а она уже с подносом : о-о! кофе — да! коньяк — да! родной — да! да! до беспамятства! Эти глаза — распахнутые, запавшие в страстной истоме; пересохшие губы... это неотразимо-послушное тело... Дурачок ты, Генка! «За шва-аброй!»

— Ты так смотришь, милый! Мне одеться? На мне что-то лишнее? Ну выпей чашечку, я тебя прошу,

— Не-ет... к чёрту кофе!

— Почему, родной?

— Иди ко мне! Нет, не понимаю: за что мне всё это! Тебе хорошо со мной? Ну откуда ты такая? Чья будешь?

— Твоя, родной! А-а... Подожди... Была и буду! Только твоя! Подожди... подожди, ну совсем немножечко, мой хороший... Да, да! О-о-о... милый... а-а-ахх!..

Времени в обрез. Такси заказано. Кофе выпит, еле тёплый. А встать — ни желания, ни возможности.

— Карин, знаешь, что мне дороже всего? Что ты меня понимаешь. И потом, только ты не смейся: ты мне не любовница — это другое, совсем другое. Ты понимаешь меня!

С какой невыносимой умильностью она смотрит. И вдруг:

— Значит, раскусила. Да-да, а ты как думал?

— Что значит... Не понял!

— О, это очень просто: обычно одни думают, что их не понимают, а другие — что их раскусили. На всех не угодишь.

— Чёрт бы меня побрал, откуда, ну откуда в тебе такое! И как мне в рейс теперь уходить? Я же не могу, не-мо-гу!

— Гунар, родной, всего две недели. Я встречу тебя! А сейчас провожу. Только ты ещё полежи чуть-чуть минуточек, пока я накрашусь, ага?

— В такую рань?

— Я же женщина, твоя женщина, Гунар! А ненакрашенные глаза у меня болят. И потом, если утром не провести полчаса у зеркала, то я, знаешь, тоже больная. Привычка! Но сейчас — только пять минут, и я готова.

— Карин, ради бога, не провожай меня! Лучше встретишь, ладно? Тебе же поспать надо, хоть самую малость.

— Спасибо, родной. Встречу обязательно. Тебе... тебе понравится.

— А ещё... знаешь, Карин, может, об этом рано, но я хочу, чтобы у нас было... нет, хочу знать... Один раз я уже попался по наивности, но ты... Чёрт, всё не то!

— Родной, прости, мне это неинтересно. И такси скоро подойдёт. А если попался, значит, мелко плавал. Есть одно спасение: глупость только тогда глупость, когда она совершается вторично. Ну, ты меня понимаешь.

— Нет, что ты со мной делаешь, деспот? Я же представить не могу, что ещё вчера мы не были знакомы! Ну хочешь, к отходу опоздаю? И каяться не буду. И на работу не пущу! Хочешь?

— Боже, какой ты смешной, Гунар! Нельзя же объедаться любовью, потом тебе хуже будет, я знаю. Вот, положи в свой бэг: кофе баночка и печенье домашнее, сама пекла. Это тебе в рейс.

— Старуха! Извергиль! Сдаюсь!!

— А-яй, подожди, раздавишь. Точно, карета подана, смотри. Я жду тебя! Погоди... Вот, теперь всё — и не оглядывайся, ладно?

— Почти уговорила. Только не забудь: женщину и зубную щетку не одалживают... Шутка!

Яростно полоснувший, пресекающий безоговорочно взгляд:

— Ого! Учил плешивый лысого: не подпали волос, да? Ну ты гу-усь!

И тут же, сразу — голос почти обычный, обволакивающий до превращения в щенка вислоухого; весь рейс перемена эта будет неясно тревожить:

— Гунар, родной мой, забудь этот тон. Забудь. И запомни: все мужчины собственники, а в мыслях и вовсе, как ты говоришь, деспоты. Так что не стесняйся, добавляй к нам со щеткой машину, гитару, любовницу, вставную челюсть... Что, каков черный списочек? Ах, я дико попардонюсь — это будет белый. Твоё святое, так сказать, и чистое. Но скажи, пожалуйста: тебе показалось, что я даю повод к твоей пошлой проповеди? Ну что же ты? Я жду. И такси, кстати, тоже.

Санта Розалия! Классика — этак вот фэйсом о тэйбл, а тэйбл дубовый, как и ты...

— Карин! прости меня, девочка! Ну не сердись, ерунду сморозил. Просто уходить не хочется, веришь?

— А что, я похожа на глупенькую? Верю, родной. И жду тебя!

 

 

4.

 

Так обрёл он новую жизнь. Новую — и настоящую.

С Геной они сделали всего два рейса после этого грома среди бела дня (точнее уж — среди яркой ночи...). Тот ушел из экипажа, не посмотрев ни на что. Только на своего друга Гунара. Как бы не понимая, не в силах понять. Но ушёл не со злобой, с этим вот непонимающим сожалением. Геныч — он такой. А обида... Возможна, и ничего с этим не поделаешь, но они же не женщины. И каждый знал, что больше такого друга рядом не будет. Потому что жизнь оставляет такие вот зарубки на всех наивных поначалу сердцах.

Прощались трудно:

— Меня нет, Гунар. Не хочу мешать. Если что, радируй. Буду!

— Геныч, друг, ты сам знаешь!..

— Будь жив!

— И ты — будь!

Вот так вышло. Никто и подумать не мог, что Генка Ткачёв оторвёт такой номер. А он по контракту улетел в Анголу. На два года. Но если бы, если бы знать! Радировал редко: «Работы хватает тчк всё норме».

Зато с Карин они были неразлучны. Она любила его захватнической любовью, такой, что и в рейсе он не чувствовал раздельности со своей захватчицей, удивляясь и себе, и непреходящему поклонению этой Женщине с самой большой буквы. И всё, просто всё в ней было родным и близким до душевного изнеможения, до слабоумного какого-то умиления: и как ходит, и как говорит, как открыто и чудно заставляет его не стесняться, когда они вдвоём...

Пятница стала для них счастливым днём. Святым, говорила она. Довольно скоро Гунар выучен был обходиться на этих коротких стоянках без корешей, не лезть в дебри и не предпринимать буквально ничего без её ведома; это пришло само собой, со счастьем, а ещё — пожалуй, подсознательно, безотчётно — как бы во избежание присущего ей словесного садизма, в котором была она просто изуверски изощрена. Велту он больше не видел, просто забыл дорогу в «Каравеллу»; песня же, его «Нежность», просто с души спала, оставила его. Все, оказывается, просто! Он знал, что с Карин лучше не заговаривать о ресторане. Но разве ему плохо без какого-то кабака? без какой-то песни на чужом языке? Разве с Карин ему плохо? Они, смотря по погоде и настроению, то не выбирались из постели, то бывали за городом, а то закатывались к редким её знакомым; все так чудненько чередовалось, при этом любые оргвопросы и обеспечение она брала на себя с улыбкой, всё у неё горело и в замыслах, и в исполнении, будь то такси на полдня или лыжи с ботинками, торт собственной выпечки или самые модные записи. Гунар оставил ей свой двухкассетный «Шарп» (она говорила: бормотограф!), чтобы меньше заедала Карин береговая круговерть и вечерами, без него, было ей не так пусто. Ко всему, она еще недурно рисовала. В первый вечер, когда он, поражённый особым уютом — это потом стало привычным, что все в Карин и вокруг нее должно быть отмечено неким знаком, печатью самодовлеющей изощрённости, — да, ещё тогда Гунар прошёлся вдоль стен гостиной, увешанных резко характерными рисунками углём и тушью. («Почему себя? Больше некого потому что. Как? Очень просто: перед зеркалом; по памяти.») И тут же, вся светясь, без всякой деланности: «Моё изобразие. Возьми на память, что приглянется». А он уже был в беспамятстве. Две силуэтные миниатюры обнаженной Карин, висевшие потом в каюте над кроватью, были его иконами. А на стоянке, молясь в душе на свою живую, чувственную Карин, он чутко обмирал и растекался волей от её бесхитростной непосредственности: «Нет-нет, что ты! Тебя не могу. Примета нехорошая, кажется, к разлуке. И потом, ты же родной мой — а вдруг тебе не понравится? Я этого не переживу».

............................................................................

 1    2    3

Государственный портал актобе: город актобе.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com