ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ПРИВАЛОВ


Л И Н И Я   С Е Р Д Ц А

 1    2    3

6.

 

Стоянка началась необычно. Стало больно, и тревожно, и радостно. Свои парни теперь уже его подбросили до центра на такси, но и для них это было из ряда вон. Даже хохмить по этому поводу не стали, только примолкли дружно. Выйдя из машины, он их уже не помнил. Сразу, нетерпеливо, нащупал ключ в кармане на любимом, ею подаренном брелочке. Шёл то быстро, то почти останавливался, растревоживая себя этим щемящим сейчас позвякиванием. Взлетел, дрожа от нетерпения, на второй этаж: сегодняшний сюрприз — в любом случае — должен быть необычным. Уж она расстарается. Вот ради таких моментов и стоит жить. И нечего ей дрожать у проходной. Стоп! А если заболела? или телеграмма какая? Ну, ёх-хайды, ещё и ключ, как назло, не лезет. Карин, зайчишка, может, хватит дрожать за дверью? Ох, духотища. Звонок. Еще. И — тишина. Какая она разная, оказывается, эта тишина. Ну, погоди! Да что с ключом-то, в самом деле?

— А штой ты, сынок, в чужие-то двери? Ай перепутал? — сзади, из квартиры напротив, выглядывала по-куриному, вытянув шею и кося глазами, сухонькая бабулька в домашнем чепчике и пуховом платке на плечах. — Нешто перепутал, говорю?

— Бабушка, не к вам же ломлюсь, — отмахнулся от дотошной соседки, а замок всё не поддавался. — Вы не подскажете, где Карин?

— Ой, сынок! нешто свой? — она даже присела, прихлопнув немощно ладошками по коленям. Любопытство было сильнее подозрений, и она осторожненько выбралась на площадку, въедливо вглядываясь. — Ой, не… штой-то не упомню. Да ты чей же будешь?

— Послушайте, здесь вам не дворовый театр. Я муж её, вы можете это понять? Где Карин?

— Ой, батюшки-светы! 0-ой! — она аж встрепенулась вся, сложив удрученно кулачки на подбородке, и мелко-мелко, утраченно, затрясла головой. — Дак вы ж на одне сутки и разминулись, горемычный ты мой! 0-ой!... Ай обратно сходиться удумали? Да говорила, говорила она, што развёмшись...

Так и сел на ступеньку. Рот разинув. Нарастал в голове тягучий звон.

— ...Как внучка и была мне; вот о ком слова худого не скажу. И-и-и, не знал же ты свово щастя, сынок! Да ты ж заходь, заходь, я и наливочки поднесу, раз так промеж вас получилось. Твоя-то меня привечала, прямо любо тебе...

— Да вы можете по-человечески объяснить?! Мы же с ней ещё не расписались, чтоб разводиться. Какие сутки? где она?

— Свят-свят... А не расписались — нечего и ходить! Байстрюков штоб помене было, а то ж ровно после войны... Уехала она. И замок сменила. И ключи оставила, да не мне. Ишь ты! — и бабулька убралась поспешно в свою крепость, гулко захлопнув дверь.

Ты сюрприз хотел? «Я же женщина, твоя женщина, Гунар!» А замок, точно, новый. «Твоя женщина, Гунар!» Вот это баба. Вот это жизнь... Он налег на дверь. Монолит. Приплыл, матросик?

Налег ещё, с раскачкой. Трещит. Ну и что? Всё вдребезги. Магнитофон. Гитару. Всё! ...Ну и что? Под суд? А мама?

Выскочил во двор, закрутился, не находя выхода и не в силах хоть что-нибудь придумать. Голова горела. «Нельзя объедаться любовью, потом тебе хуже будет, я знаю». Зубами заскрипел: «Верю, родной. Жду тебя!» Ну, старая! Сейчас ты, ведьма, всё мне выложишь! Только спокойно. Один звонок. Спокойно. Есть, тащится. Ногу, только ногу успеть

— Гос-споди... Уйди, бандит! Нехристь окаянная! Милиция!.. — но было поздно. Гунар загнал бабку в кухню и сел у двери на табуретку.

— Говори. Всё говори!

— Бандит! Смертного не трожь! Всё, всё забирай, хвашист!

Свалилась усталость. Перед глазами — резко — Гена. Суматошные какие-то, безысходные обрывки. И плечи опали. Разом.

— Да успокойтесь вы. Нашли бандита, — язык словно примёрз. И молчать невмоготу. — Мне Карин нужна. Где, ну где она, скажите!

— А не бреши, анахвема! Нету её. И не воротится, сказала.

— Да поговорите же вы со.мной, бабушка. Я уйду, только скажите всё. Мне знать надо.

— Иди ты? Всё, всё обскажу, вот истинный крест! А… а не брешешь, рОдный? Што говорить-то надобно?

— Куда она... куда уехала, бабушка?

— А взамуж, родный, взамуж...

— Да что за ерунда! мозги же сломать можно! Вы же о разводе говорили, ба-бушка-а!! Ох-х, простите, ради Бога. С кем она развелась?

— А вот всё и обскажу, как ты уважительный. А не брешешь?

— Матерью вам клянусь: расскажите мне — и уйду!

— Ой, родный, рази ж можно этак с людЯми? Ладно б, нехристь, а то ж бедолага, — она смахнула грязной тряпкой со стола, вытащила из-за червивого буфета бутылку из-под «Лонг Джона», пыльную, с темным зельем. Бабкина худощавая проходила мимо, и в неё возвращалась жизнь. — Не по-людски это, у порога разговоры говорить. Садись за стол, кому говорю! Вот, причастись-ка домашней-то, не побрезгай, да посиди ладом, а то ж вы теперя всё бЕгом да лётом — и сходиться, и делиться, и не поговоришь в охотку, прости Господи. Мои-то вон тож, выволокли из хаты в дупло это осиное — живи, бабка! А сами по свету, по свету, ровно неприкаянные. И что за на...

— Да что вы со мной делаете!

— А не серчай ты на старую. Не серчай! Каринка-то не забывала: и послухать с уважением, и троячечку к светлому дню... Я ж ей и постельное все в прачку, а што чистюля была! Веришь, родный...

— Тихо!!

— Ой, Божечка ты мой!..

— С кем она развелась? Когда?

— А давно, милый. И дочечка у ей, да-а, при бабке, значить, оставлена...

— Подождите, как до... какая дочечка? Откуда?

— А знамо дело: от Духа святого. Ты што ж это думал...

— Тихо!! А замуж... замуж за кого?

— А ты не первый ейный будешь?

— Ну сказал же: нет!

— Ай, ну и ладно, хоть от сердца отлегло. Бог ей хозяин. Значить, эта, как её... во! мать-одноночка, ага. Да нынче-то насовсем с Миколаем, взамуж, ты не думай. Ой, скажу тебе, и видный мущина, ну ровно ей под стать! И етот же, старшой там у себя, в моряках. Скоро, сказывал, капитаном буду, во как повезло девке. А и головастый, скажу тебе, мужик! Сам посуди: што ни в руки, то и горит. Веришь, все стенки у ей измулевал — и всё ж ейные патреты. И раздетая, и разбутая, Господи прости...

Вот только когда сердце его совсем упало, расколовшись, казалось, вдребезги, так, что осколки его словно бы ртутными каплями скатились под кухонную раковину, к мусорному ведру. Даже спокойнее стало.

— Откуда он появился, когда? Скажите!

— Штой-то ты, милый, ровно как не в себе? Дак это ж не он появился, а ты, да и старую напужал. Словом, вот как тока она объявилась, так и он следом. Прямо хвостом ходил. Уламывал, поди-ка, чисто королеву. А она-то, слышь, сперва мужика из его изделаю, а опосля подумаю, брать али нет предложению. Огонь, ну чистый огонь девка!

— Бабушка, с какого парохода этот старпом?

— А спрашивай ты у старой! В Ленинграде жить наметили, квартера там у Миколая. И работу туды переменил, всё добром.

— Хорошо! хрен с ней, с его квартирой; ну а когда он тут бывал?

— Ой, завсегда, скажу тебе. Веришь, через кажную пятницу на другую — к обеду и объявится! Дак оне ж её святым днём звали, ровно мусульманцы. Во как полюбилось!

Кухня закачалась, поплыла. Обрушилось нечто, не охватимое ни разумом, ни сердцем.

— Да ты что, старая, издеваться! Вот, вот же он, ключ — это я по пятницам из рейса приходил — я, я! Что за психбольница?! Где Карин? или я сейчас тут такое устрою!..

— Господи, Царица небесная! Вот память-то стала, чисто решето. Не серчай, ты, милый, на старую. Не иначе, друг ты Каринкин будешь?

— Ну!!

— Да говорила она, вот истинный Бог! Ты, баб-Луша, коли углядишь, дак ето, сказывает, друг мой, музыкой зашибленный. Етот, мудафон-то у меня, мол, инпорт, вот у его и антирес. Да сам-то молоденький, вот, а Колю свово никому не отдам. Мой — и всё тут!

— Та-ак... А я, значит, музыкой зашибленный? «мудафоном»?

— Ой, да што ты: чисто, сказывала, музыкой, не то што другие. Да и шклявый ты супротив Миколая, не в обиду сказать. Как выйдут оне в етот, в «Космос»-то свой — ой да пара! У их же и стол тама, слыхать, завсегда отдельный. Всё по-людски, по-Божецки, а што ж!

Ах, как славно! Смейся, Гунар, смейся, иначе свихнёшься: «Дорогой друг дёшево не продаст...»

— Так, значит, здесь её больше не будет?

— Дак а што ж ей тут делать? Своё нашла...

И Гунар застонал, сжав судорожно кулаки и стукнувшись затылком о стену: «Пойми, глупенький, женщина в мужчине что захочет, то и найдет». Стукнулся ещё раз, чтобы справиться с собой.

— ... Да и хозяевы возвернутся скоро, на севере оне, на заработках. Дак она с их смеялась. На кой ляд, сказывает, два года тама гробить, я и тут заработаю.

— Погодите! Разве это не её квартира?

— Да што ты, родный! Она ж залётная была.

Зажмурился Гунар, чтобы не слышать, не понимать, как будто, открыв глаза, мог избавиться от наваждения. Машинально сердце правой ладонью прикрыл:

— Бабушка, можно выпить?

— А я ж тебе так и не выпущу, как ты смирный. Во, и стопка перед тобой, хозяйнуй.

— Кружку дайте!..

 

 

7.

 

В этот вечер он опомнился только в «Каравелле». Вошёл в зал и стоял, оглядываясь, раздумывая, силясь понять, где он и как сюда попал. Велта сразу узнала, рванулась к нему, словно и он ей мог чем-то помочь:

— Ты?? Каким ветром, Гунар?!

— Велта, горю я. Сделай что-нибудь!

— Ой, Гунар, что с тобой? Что случилось, Гунар?

— А-а... Кажется, кончился Гунар...

— Идём. Идём, не мучь себя, не надо! — как будто кто-то может знать всё, что надо и не надо в таких случаях.

Велта усадила старую симпатию за служебный стол, мучаясь его болью и сострадая выжидательно. Есть он не стал, только опрокинул в себя чашку кофе, и взгляд его стал более осмысленным. Пригубив холодного шампанского — для Велты он оставался прежним, — сидел закаменевший. Она часто присаживалась ненадолго, курила с ним, уговаривая уйти вместе, сейчас, сразу, к ней — боялась за него. А глаза её, те горячие цыганские глаза, они погасли, вобрав в себя столько усталости! и это было так заметно... Вспомнила невпопад о «Нежности», и Гунара передёрнуло: «Не надо!» Но песня ушла отсюда. Её уже не пели — всё проходит, — так что Велта могла только попросить музыкантов, хотя не была уверена. Но Гена — как его сейчас не хватало! Сегодня у него день рождения. Ох, Геныч, Геныч... Простишь ли? Зигзагами он двинулся к эстраде, шаря в кармане.

— Экипаж танкера «Салдус» поздравляет Геннадия с днём рождения и дарит ему эту песню!

Дослушать он не смог. Шел в порт пешком. «Нежность» взорвалась в нём. Его трясло. Побежал, и отдавалось в такт этой разбухшей в мозгу болью: «Родной!» — «Родной!» — «Родной!»... Переходил на шаг, но каждый камень этого города был ему враждебен. И снова бежал. От чего? Остановился резко, вдруг, обхватил руками дерево, уткнулся в него лбом. Начиналась горячка. А Гунар только теперь до конца, до неудержимого содрогания ощутил, какая пропасть, какая бездна упала поперёк его жизни. И что свободен он теперь, как чешский гарнитур. Так припечатал бы Гена. И сказал себе вслух: «Вот так бы ты меня, Гена. Ох, Гены-ыч!..» — и дальше, дальше двинул дурашливым шагом, кособочась, подпрыгивая и думая, что сходит с ума. И в этой прострации несмываемо вставал перед ним ясный, чистый взгляд, — память, зачем ты так жестока? -— но совсем другим, убийственным откровением звучал сейчас в нём её голос: «Нет, родной, чувство долга у меня на высоте. Я должна — и я это сделаю, увидишь!»...

 

Чей, чей долг непомерный обрушился на него?

 

 

7.

 

...Эта линия, она так глубоко пролегла в его сердце, что оставаться на ней он не мог, не должен был. А память — что ж. Память — по мудрой неизбежности — бывает не только доброй. Иначе жестоким становится сам человек.

Выйдя в рейс, он запросил замену. Капитан его понял, только убеждал не наломать дров и не метаться, как его друг Ткачёв. Но поначалу Гунар ни о чём другом и думать не мог. Улетел бы сразу, удержало лишь недалекое возвращение Гены. Он поймёт. Значит, оставалось дождаться его и махнуть вместе. Куда? Была у них раньше идея. Да теперь уж всё равно, куда. А Гена... Всё ли, старичок, у тебя нормально? Не идёшь ты сегодня из головы…

В кадрах не стали ни стращать, ни ставить на своё место, как это бывает. Стало быть, звонил капитан. Гунар взял пока половину отгулов. И над чем он, собственно, голову ломает, если соседнее Литовское пароходство совсем рядом. Сообщение с Клайпедой нормальное, да и в Ригу литовские суда заходят часто. Зато Генке какой подарок! Или?.. Да, Гунар, скорее твоё перед ним очищение.

Он собирался в Клайпеду на разведку, но чуть позже, а пока его мама — несчастье Гунара подкосило её настолько, что она не знала, рыдать ей или радоваться, и готова была смешать для сына небо с землею, — пока мама по высоким ориентирам выходила своими каналами (для гарантии предприятия) на Клайпедское управление торговли, он решил не беспокоить друга по-пустому, чтобы обрадовать наверняка: думали они о переводе раньше, ещё до того...

И тогда случилось непостижимое. Звонок из отдела кадров, теперь уже окончательно перевернувший всю жизнь:

— Гунар Грантс? Крепитесь, Гунар. Ткачёв погиб. Ваш друг Геннадий Ткачёв. Слышите? Вы слышите? Погиб в Анголе при исполнении интернационального долга. Самолет прибывает... Похороны... Самолет...

Военный джип американской марки на полной скорости ворвался в порт Луанды, обстреливая из ручных пулеметов гражданские суда. Ткачёв был на вахте у трапа. Его расстреляли.

Гена!

Твоя неподкупная детдомовская душа осталась чистой. Мог ли я подумать тогда... тогда, что больше нам не увидеться? Мог ли знать, какую плату возьмёт с меня .жизнь? Как же с этим смириться: ни дослушать, ни договорить, ни допонять — не суждено! Не суждено додружить. Дру-жить...

Гена, почему, ну почему ты, а не я?! Гена, дружище!!

 1    2    3

«А в небе горит...»«Лапушка»«Ты разбудил меня»«Надо мной твои валькирии» — «Линия сердца»

Стихи — «Искус воскрес». Поэма-мистификация.

Завод сэндвич панелей в Екатеринбурге http://www.izol-ural.ru/.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com