ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ПРИВАЛОВ


Л И Н И Я   С Е Р Д Ц А

 1    2    3

.............................................................................

 

Теперь Гунар обеспокоен был лишь одним: ему нужна была не только пятница, но и ночь на субботу. Теперь он ценил родные наши волокиту и головотяпство, лишив их, по зрелом размышлении, статуса родимых пятен буржуазного прошлого. А все остальное шло своим чередом. Он знал, что с каждым приходом, в любую погоду у проходной порта его ждет такси, и когда был дождь или грязь непролазная, старался выручать своих парней, предлагая подбросить двоих до почты, так что со временем холодок в экипаже, вызванный уходом Ткачёва, сменился понимающим уважением пополам с завистью. И дураку было ясно, как Гунару повезло. Девчонка у него какая-то бешеная, втюрилась дальше некуда. Ещё бы: бросается к нему прямо через лужу, при всех, виснет с цветами, а то выйдет из машины — и мокнет, сколько надо, только взгляд бездонный такой, что мурашки по спине бегут. И с цветами, опять же... Да, при всех своих стойких привязанностях, а в чём-то и жёстких принципах, была его Карин всегда другой, всегда разной, а это, как и всякий талант, не каждой женщине дано. Хоть чуть-чуть — а много ли мужику надо! Она не лезла в душу не ко времени, как обычно это бывает, не интересовалась глупыми, раздражающими мелочами, а это, черт возьми, уже уникум, но зато схватывала, умница такая, всё на лету. Да ту же гитару взять.

В гостях Карин знала тот момент, когда потребовать тишины, чтобы зажечь его одним взглядом, протягивая семиструнку и улыбаясь призывно-дразняще. И тогда он вытворял такое! — потому что так хотела она, потому что она просто любила шокировать и делала это со вкусом, и снова все ниточки сходились в ее хрупких ручонках:

— Ой, Каринка, это же чудо, а не парень! Поделись, где таких находят?

— А таких, девочки, больше нет. Кончились. Такой один — мой!

В ней как-то само собой оседало всё необходимое, но именно необходимое, для наполненной жизни, лад и притяжение которой не уходят ни в песок быта, ни в трясину повседневности. Конечно, во многом тому виной и заслугой эти двухнедельные не разлуки, но расставания, они не давали угаснуть горячей жажде. Однако Гунар поражался, как быстро и естественно — иногда это тревожно укалывало, но тут же с усмешкой над собой и отбрасывалось — их вкусы, их интересы и запросы зажили одной жизнью. Ее жизнью. Зато он был уверен, что дома его ждет приходной кулинарный или кондитерский сюрприз, не способный промахнуться. Но прежде! прежде она принесет ему детский стульчик и усадит прямо у порога, не позволяя ни пройти, ни раздеться, метнётся в спальню и только где-то посреди снова угаданной для него песни — Окуджавы или Высоцкого, Паулса или Никитиных — выйдет, явится ему совсем другая, горячая и близкая, с уже затуманенными глазами, и сама разденет его, и все слова окажутся лишними, и останется только мУка страстная...

Он знал, что любая купленная ею мелочь придётся ему и по вкусу и по цвету. А ещё по душе было отношение Карин к подаркам; тут все слышанное от женатиков его просто смешило. Он стал отрывать от себя, отказываясь от недавно ещё необходимого и делая это себе в радость. Карин, его Карин всё превращала в радость; они совсем не говорили о вещах, подарках, которые принимались с такой бессловесной благодарностью — она просто приникала к нему так полно и нежно, шепча своё неповторимое «родно-ой!..», и Гунар знал, что она не бросится тут же распаковывать, и примерять, и взвизгивать. Нет, в этом его Карин была ещё неотразимее: он мог залюбоваться, увидев на ней что-то из привезённого в гостях, да, лишь там — но как она скрывала домашние сборы? — и тогда, при чужом болезненном любопытстве, радость его была намного полнее; она могла в полумраке спальни, среди ночи, позвать его шёпотом, и он с радостной готовностью вскидывался, быстренько шалея от радости — такая королева стояла напротив, даря ему его подарок и даря себя безоглядно полно!

Да, выходит, всё в жизни просто, совсем просто. Знал... Уверен... Просто уверен! Как часто не хватает человеку этой простой уверенности, в плену у которой он блаженствовал.

Когда, бывало, Карин гадала ему по ладони, приникая в постели всем телом, то от этих знобящих жарко прикосновений малюсенького пальчика, ползущего детски-трогательно по линии жизни к запястью под мерный сказовый шёпот; от того, что линия ума у него «господи, такая короткая!», даже до края ладони не доходит; что линия сердца, «ну надо же», глубокая и плавная при такой долгой .жизни, — от этих бесконечно глупых и родных заговорных откровений в нем вся кровь подымалась высокой гулкой волной... А когда она садилась напротив на ковре, облокотясь на его колени и глядя немигающе прямо в глаза, в сердце, в душу его, он верил и в силы небесные, и в чёрта с дьяволом — таким гипнозом обладали её непотребно окончательные мнения, её туманящий хищными токами взгляд из-под молодящей подростковой челки. И весь мир, вся жизнь Гунара, и бывшая и будущая, были в ней, его фее-фурии, единственной женщине, что одинаково свободно чувствовала себя и на святой земле, и на грешном небе.

Беспокоила только настойчивость мамы, чутко запеленговавшей этот плен. После невиданно долгого отсутствия Гунара — сын стал отделываться телефонными пятиминутками на тему «всё нормально, не беспокойся, родная» — она вынуждена была сказать ему прямо, даже будто заискивающе:

— Гунар, сыночек, у тебя кто-то есть. Но я же мать, Гунар!

— Мамулечка, а твой сын давно уже взрослый. Ты еще не знала? И не беспокойся, я вас познакомлю. Когда? Ну-у... как только спишусь. Да, мама, всё забывал: в отпуск я сейчас не пойду, ты прости меня. Так надо. Остаюсь в подменном экипаже. Но Карин тебе понравится, я знаю!

Хотя какие уверения способны утешить материнское сердце!

Её Гунар стал мужчиной, у него уже своя мужская .жизнь, и долго ли до беды! Она вырастила его одна, она рано стала директором большого фирменного магазина, и при всей ее горькой и отлаженной жизненной самостоятельности только сын, только Гунар оставался для неё болью и надеждой, невыразимой отрадой и всё возрастающей заботой. И разве могла она не ревновать? Эти нынешние сумасбродки, эти налётчицы, позабывшие, что они женщины! О Гунар, в чистые ли руки ты попался, мой мальчик? Ведь ты не сам... я знаю это. Раньше ты был таким любящим сыном...

Гунар понимал свою вину, но что он мог сделать? Да, раньше, если стоянка позволяла, он себе тоже кое-что позволял: гнал в такси до Тукумса, оттуда электричкой в Ригу, врывался жданным домой или в директорский кабинет, чтобы затем потратить радостно эти несколько вырванных у стоянки часов на уверения, что с работой у него всё хорошо, с начальством тоже, что он совсем не похудел и кушать больше просто не может; а если говорить серьезно, то работать в пароходстве сейчас менее опасно, чем переходить улицу Кришьяна Барона в часы пик, и вообще невесты его ещё в школу бегают, собирая если уже не фантики, то ещё фотографии артистов...

И вот теперь Карин. Иногда она озадачивала, но не грубо. Гунара чаще забавляла, чем раздражала, ее маниакальная покорность этим дурацким картам и всяким пошлым приметам. Словно жизнь свою на кон бросила, всю разом, и дрожит теперь, раскладывая гадание: что-то выпадет? Ну конечно, она и ему гадала. Так, детская забава. Хотя, с другой стороны, надо же чем-то эти две без него недели убивать, одна она никуда не ходит. Как Геныч сказал бы, чем бы теша ни детилось, лишь бы не плакало. А слёзы в глазах Карин он видел на каждом приходе, и она не плакала, нет, лишь смотрела на него счастливо и невидяще, и тогда нежность упруго сдавливала его сердце, на которое падали они, бессловесные: «Две вечных дороги, Любовь и Разлука, проходят сквозь сердце моё».

Гунар пытался отговорить её от этих всепогодных встречаний или хотя бы убедить не мокнуть и не мёрзнуть, ждать в машине, да только последнее слово, как обычно, должно было остаться за ней:

— Но почему, родной? Ты уже не рад мне?

— Ну что ты, маленький! Нет, совсем не то. Как тебе сказать? Понимаешь, неловко мне как-то. Ну не могу я тебя видеть под дождём. Я тебе так обязан, ты же для меня — сама знаешь, а эти встречи... Карин, зачем тебе лишнее беспокойство? Как из чувства долга какого-то, что ли. Ты прости меня, только не обижайся, ладно? Да я к тебе бегом рвану от самой проходной!

— Гунар, милый, ты серьёзно? Но, сам подумай, если ты «так обязан», как же я могу без чувства долга? Нет, родной, оно у меня на месте и даже более — на высоте, как у скряжистого кредитора. Я должна — и я это сделаю, увидишь!

О чем она? Вот и поговори с таким человеком, с этой упрямицей ненаглядной. Не врать же себе, что это неприятно, а в уме и самостоятельности кто бы смог ей отказать?

— Нет, ты всё же Извергиль! Значит, мне придётся перед каждым приходом связываться по радиотелефону с небесной канцелярией и заказывать «без осадков». Всё, другого выхода не вижу.

— Вот видишь, ты же у меня умница. Я это всегда знала.

— Ну и зря. Скорей последний дурак, которому такое счастье привалило. Не зря же говорят: дуракам везет. Мне, Каринэ ты моя, Каринэ, жить с тобой просторней стало. Дышу полной грудью. Всему радуюсь. Что ещё? Просто, знаешь, когда есть друг, которому ничего не надо объяснять...

— Да, родной, дорогой друг дёшево не продаст. Сложно это.

— Шутишь. Ах, Карин, видел бы Генка! Больше ничего не хочу. Нет, к маме еще. Мы обязательно к маме съездить должны.

— Успокойся, хороший мой. Гена увидит, увидит. Жаль, что он с этой линии ушёл, но, в конце концов, джентльмены выбирают себя сами, — разве не так? А ты радиограмму дай, порадуй друга. У нас ведь всё хорошо, правда?

— Всё хорошо, но что я напишу? Карин, зачем мы так живём? Почему ты не хочешь расписаться? Ну почему? Представляешь, Генку в свидетели позову? Да он же с того света прилетит!

— Нет, родной. Ты постарайся понять меня правильно: я просто не хочу потерять тебя вот такого. Поверь, Гунар, мне с тобой так хорошо, что другого ничего не нужно. Вы же, мужики, только об этом и мечтаете! Пусть я глупая баба, но вашу «философию» усвоила: любовь не знает преград, кроме ЗАГСа; мужчина — это всё, что от него осталось после брака. Ну что, разве не так? Тогда переубеди меня, неразумную такую.

— Да уж, совсем глупышка! Скажешь тоже...

— А какая бы ни была! Ты мне нужен, но или королем — или никем. Мужчина мне нужен, а не то, что от него осталось. Такой, как ты! Зато никакого повода тупицам и кретинам: мол, раз бьёт — значит, любит!

— Ну и мудрёная ты головушка. И что ты во мне нашла?

— Но не с пустой же ходить. Больно надо: с тобой распишись, сразу права качать начнешь. А что нашла? Гунар, пойми, глупенький, женщина в мужчине что захочет, то и найдёт. Если она женщина, конечно.

— Боже ты мой! разве это не Кара? Неужели ты можешь кого-то не убедить? Если потолкуешь с телеграфным столбом — неужели не запляшет? Не верю!

— И правильно делаешь, хороший ты мой.

Тут невольно Гунару приходилось подыгрывать:

— Ну ясное море! К тому же ещё один плюс: коль уж права качать мне не придётся, то и тебе в ответ на «Гунар, мы должны, наконец, поговорить серьезно!» не придётся услышать: «Хорошо, дорогая, ты начинай, я скоро подойду». Каково, а?

— Один-один. Какой же ты у меня молодчина! Мир?

И он снова завороженно смотрел на неё и думал: откуда в этой девушке-женщине такой неповторимый талант любить и дар влюблять? Нет, Геныч явно тогда промахнулся, припечатав со злости: «Деляга, зуб даю!» У неё нет не то что врагов — недоброжелателей. Разве что завистницы, как абсолютный атрибут прекрасной половины человечества. Да вот, пожалуйста: ему оказалось достаточно одного звонка её шефу, и уже назавтра она могла оформлять отпуск. Да и как иначе, если он списывается (наконец-то!), а отдыхать без Карин — уж лучше снова в рейс. Правда, невиданная эта предприимчивостъ несколько её шокировала. Вот и пойми женщину: то скорей бы в отпуск, то никуда она не поедет. Из-за этого у них вышел короткий и резкий разговор, когда в уютном доме, где согласие было членом семьи впервые запахло размолвкой, и Гунар ощутил позабытый уже душевный неуют. Но случись ссора — и это была бы не Карин! Сначала она попробовала резко возмутиться, отстаивая свою самостоятельность, потом, раз уж дают отпуск, вознамерилась ехать к родителям: заболела мама. И конечно, Гунар тут же предложил поехать вместе, но, к удивлению, оказалось, что её родители о нём не знают. Хотя, если даже мама строгих правил, разве это серьезная помеха? кто из нас не любит приездные сюрпризы? Тем не менее, Карин, заставив его — и тоже впервые, надо думать, в наказание — делать приборку, настоящую, большую флотскую (а как, скажите, не подыграть разобиженной женщине, да ещё такой любимой?), убежала на переговорный, обругав попутно домашний телефон. Вернувшись неожиданно быстро, она так же решительно его обрадовала, уже приластившись, и это тоже было удивительно:

— Ну вот, дома, оказывается, всё в порядке. Я дала телеграмму. Гунар, я очень нехорошая? Ты уже простил меня? Мы едем на взморье и ты меня любишь, идёт?

И что ещё нужно было Гунару! Он отработал три смены без отпуска, около года, только потому, что здесь у него была Карин. Но лишь теперь, списавшись, он не мог простить себе вину перед мамой — он должен стоять перед ней на коленях, и чем скорее, тем лучше. Все складывалось так хорошо, недоразумение позади, а к её родителям они поедут из Риги...

Мать его, всё мучительно взвесив, вынуждена была наступить на свои чувства и опасения, чтобы не потерять сына. Гунар стал совсем другим, в этом теперь нет сомнения. Причина — куда уж яснее! И уже при первом знакомстве в Риге только сам Гунар не понял, что между двумя самыми близкими его женщинами близкие и даже просто нормальные отношения невозможны. И мать смирилась. Вынуждена была смириться. Жили молодые на взморье, на своей даче в Дзинтари, и она довольствовалась воскресными их визитами, вкладывая во встречи эти всю свою оскорбленную материнскую душу, не решаясь спросить о свадьбе и лишь горестно ожидая этого разговора. Ради них она отказалась от лета на взморье. Все углы были уже забиты: два ковра, бельё постельное, одеяла, сервизы, импортный кухонный комбайн, музыкальный центр, — но это, при её возможностях, не принесло ни радости, ни даже облегчения. Оставалось только выкупить пробитый экстренно квартирный гарнитур и снять для них приличное жильё. Но невестушку что-то томило, она же видела; но о родителях своих та рассказывать не торопилась; но, Боже мой... неужели они намерены оставить Ригу и обживаться у неё, в Вентспилсе?

Что было пережито, одному Богу ведомо, но в их присутствии мать заплакала только однажды: Карин позвонила на работу и объявила об отъезде; к ее родителям они так и не успели, она — подумать только, после какого-то звонка в Вентспилс! — срочно засобиралась, а Гунар — Пресвятая Мария! — не захотел остаться дома! Больше того: он, получалось, совсем не мог оставаться без своей... этой... — или на своём танкере, или с нею. И это год, один только год! Сын задепонировал оставшиеся отгулы и получил направление на свой «Салдус».

Он даже при отъезде не заметил, как резко его мама, его единственная, повстречалась едва ли не со старостью...

 

 

5.

 

Где и когда в мозгу его застряла вычитанная и, несмотря на кажущуюся пошлость, выстраданная человечеством мысль, в жизненной неотразимости которой он всё больше убеждался? Но сейчас Гунар попал в тупик. И правда, что же это получается? Для полного в жизни преуспевания женщине необходимо быть достаточно умной, чтобы нравиться глупым мужчинам, и достаточно вульгарной, чтобы нравиться умным. И неужели в Карин всё это слилось для него воедино? Бедное человечество! ты всегда, и с неумолимым ускорением, стремилось не к насущному, необходимому, но к изощрённому — вот твой двигатель.

Если уж не кривить душой, хотя бы перед собою, приходилось ему относиться как к одному, так и к другому из мужских типов; всё, как говорят, относительно. А иначе как убедишься в непреложности выстраданного другими? Но тогда, в той жизни, увлечение вспыхивало, так сказать, мгновенно, и требовалось не менее двух, а то и трёх стоянок, чтобы оно стало угасать. И как упрек судьбы, как кость в горле торчало дикое исключение: почти весь отпуск — с одной. Она поняла его правильно, вот только непонятно, кому же из них это нужно было больше. Да и до того ли было? Тогда Гунар остался в некотором, как бы это выразиться, приятно-оскорблённом удивлении. Все его «капитальные» доводы из расхожего цикла просто не понадобились, да! Она, эмансипированно взяв на себя этот героический проступок, только легонько помахала перед его носом авиабилетом: «Ну ладно, гуляй, Гунарик! Меня жених встречать будет. Чао, малыш!» Если учесть, что и начало было за нею, и не менее крутое, то она и дальше своего не упустит, и о чём тут жалеть?

Но Карин! Во всех отношениях перед ним был феномен.

Нет, Карин не уходила из него, Карин жила в нём эти каждые две недели, но у человека разве не может быть такого настроения, когда на всё он смотрит со стороны? И на себя?

Сложилось всё, о чём мечталось. Он ходит в море. У него есть друг. Мм-да!.. А потом, у него — Карин! Красива, обаятельна, развита весьма. Хозяйка, умница, предана как собака. Жена. Любовница. Друг. И в самом деле, чем не воплощённый идеал? А поползновений на мужскую свободу — нет. А загубленной женской молодости — нет. И замуж — замуж! — не хочет. Кто может ответить, что это за ошибка природы?

Да не лучше ли жить и радоваться! В конце концов, живут же другие безо всего этого, незабракованные. Со временем она сама всё решит. Ладно. Завтра будем дома. Ладно, завтра. Потому и не уснуть. Нет, что-то ещё... Ага! завтра она уж никак не отвертится от «Каравеллы» — у Генки день рождения. Эх, занесло чудака. Как давно они не виделись, не сиживали там. Не забыть радиограмму грохнуть, задорную такую. Да, РДО... РДО...

Гена, дружище! осталось тебе полгода держись браток мы помним тебя а с Карин как видишь у нас всё хорошо да а будет ещё лучше вот увидишь только скорей возвращайся свидетель ты наш единственный а знаешь Геныч она же бесподобна вот представь вечером сломает ноготь а подпиливать до утра ни за что не станет примета нехорошая не знал что ли а то еще как-то спешили в театр у неё пуговичка с платья отскочила так она прямо на себе пришивает а во рту нитку держит примета понял и чуть что по дереву стучит только ты не смейся думаешь суеверная нет она отчаянная да вы ещё подружитесь только прилетай она наверно уже не сердится и на салдусе геныч все тебя ждут ну а я сам знаешь да нет не знаешь как тебя не хватает а так всё хорошо... да всё хорошо... время старик и нас рассудило... вот и тебе за четвертной переваливает... знаешь геныч забудем... забудем гена... забудем нам вместе надо быть... забудем... забудем... гена... геныч... дружи… …

.............................................................................

 1    2    3

блок управления 220 в Екатеринбурге

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com