ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ПРИВАЛОВ


НАДО МНОЙ ТВОИ ВАЛЬКИРИИ

Повесть-диалог

 

Иные занятия требуют более телесного навыка,

другие особого направления умственных способностей,

но занятия моряка требуют всего человека безраздельно.

К.Ушинский

 

 

1

 

 

Людям было трудно с ним.

Одних он сковывал, и тогда молодая несостоятельность или зрелая уверенная убогость видны были невооружённым глазом; других держал в постоянном, не всегда или не сразу замечаемом напряжении, означавшем непрерывный рост; иным — их было мало — открывался. Тянулись к нему с загадочной неотвратимостью, и тяга эта не имела поверхностно-логических объяснений. Рядом с ним жена стала понимать, хоть и не сразу, разумеется, что это уже не она, это другая женщина, становящаяся угловатым, нескладным при нём подростком, глупеющим под взглядом, который так и не научилась распознавать или чувствовать даже она за все эти годы. А уж юмор его! Мало кто искренно чувствовал, когда он серьёзно шутил, а когда был шутливо серьёзен.

Многия флотския лета со всеми их передрягами — как естественного, так и конторского происхождения — одарили его совершенным чутьём на ограниченность человечью. Вот чего он не переносил! Ни под каким соусом: будь то скудоумие под должностной, так называемой ответственной, личиной; будь то тщательно обставленное или маразматически-беззастенчивое капитанское чванство; даже ванькавстанчество кадровика, по природе своей исконно клерковское, или яростная, тупая несамостоятельность любого подчинённого, годами, если не десятилетиями, внедряемая на флоте, — у него это не проходило. Оценивал коротко: «От этого не лечат!» И лечил. Поэтому периодически вызываем был, по его выражению, на прополаскивание. Позволял он себе, выходило, слишком многое, да-да, слишком, даже такое, что другим не сходило, и только его заслуги удерживали, хотя и с видимой натугой, от самых решительных мер. И любой другой, говорили ему, давно бы уже распрощался с визой на загранплавание, потому что место таким, сами понимаете — так вот и говорили, — сами понимаете, не на флоте. Так что вы идите пока... да, идите и думайте. С кем шутить и как шутить. А думать он как раз не переставал, в чём и грешен был, правда, без покаяния.

Думал-думал, пока... да, его вызывали снова и вручали направление. На лёгкие и прибыльные дела не посылали, там своих хватало, там вполне обходились без него. Видать, берегли. Его час пробивал, когда начинали получать новую серию судов. Приёмка головного — вот куда мало кого со спокойной душой пошлёшь. Надо, говорили ему, вы же сами понимаете, опыт и всё такое... Да-да, уважаемый Борис Николаевич, а как вы думали; и ценим мы вас, честно говоря, вон ведь что доверяем, да-гм! И, непадкий на эти пустые и неискренние, по случаю, слова, он ехал и принимал.

Странно, но после перегона из Ростока или Выборга, из Румынии или Финляндии — спустя несколько месяцев — на новострое оказывался костяк машинной команды с предыдущего протасовского теплохода. А странно потому, что шли за старшим механиком, за Дедом своим, отнюдь им не заласканные. Хотя, сказать по чести, странным это было не для них, так же как и всё остальное, связанное с освоением и доводкой головного: главное знать, куда и с кем — в остальном они были уверены. Школа!

И «Капитан Панфилов», головной последней серии, испытал сполна школу Протасова, за один год забрав у Деда десять лет жизни. Так говорил он, гордясь и жалуясь, и не зная, что «Панфилов» станет последним из первых. Последним.

 

 

 

2

 

 

...Обида была настолько бездонной, настолько детской, что впору было зареветь в голос, но, уткнувшись в колени и обхватив лохматую голову руками, давился плачем и подвывал, склоняясь всё ниже и пуская сопли со слезами. Кругом несправедлива жизнь!

Год назад пролетел в Макаровке. Задержались под забастовкой в Манчестере, с приходом отправил документы, а они опоздали. На два дня. Зачем, спрашивается, каждый день устраивал себе учебную подвахту, вызывая насмешки и чуть ли не презрение таким упрямством? Год впустую. А теперь ещё хуже — по конкурсу не прошёл. Привилегии остались на бумаге, дяди в министерстве нету. И что дальше? Дальше просто зло разобрало — решил: на заочном не останусь, всё равно поступлю; пять раз поступать буду, семь буду — учиться не стану, а поступлю! И в экипаж вернулся вызывающе весёлым, предупреждая всякую жалость, а заодно соболезнования и подначки, неосознанно охраняя этим в себе готовность, завод на очередную попытку.

Но Дед — это Дед! Вот кто знает, когда и чем уколоть, просто дух-искуситель какой-то. Точнее — искусатель.

Казалось бы, вышли в рейс, отодвинулось всё то, береговое, и не точит пока, словно со стороны на всё смотришь, прокручивая на экране и себя там выглядывая. Короче, ты в режиме. Привычно переодеваешься, привычно делаешь обход, принимая вахточку, парой слов перекидываешься с механиком, отпуская сменщика-моториста, и хорошо становится, тепло. Здесь всё твоё, и ты здесь свой. Клапана притирать? О'кэй, шеф! В этом деле, можно сказать, личное клеймо имею. Расположился в токарке, на ящике: приспосОба, паста притирочная, соляр, ветошь, масло — всё под рукой. Ну, поехали!..

— А-а, Мотылёк! ЗдорОво. Трём, значит?

Так и знал, опять Деда принесло. Сейчас выдаст, вон как жмурится прохиндейски, беломорину катает. Ишь ты, участливый какой, да меня-то уже не проведёшь.

— Трём, Дедушка, трём...

Говорю, а в мыслях вертится, что вот есть же люди, сколько голову ни ломай, а кличка к нему не лепится. Зато сам припечатает — будто с ней и родился. Ну моторист — это мотыль, матрос — рогаль, это нормально. А тут! Да за что, спрашивается? Самый молодой, так что теперь? Думает, если Дед, так ему всё можно. С самого начала, между прочим, пристал:

— Что это ты такой вот у меня? — Какой такой? — Да все зубы наружу. Ты можешь хоть когда-нибудь серьёзным быть? — Я? серьёзным? да вы шутите! — вот тебе, сам нарвался. Ну и дальше в том же духе. Отбрил его, мол, даже серьёзное дело надо делать весело, и в этом я убеждён. Потом, конечно, понял, что убеждения не так просто даются, но было поздно: с лёгкой протасовской руки, с ядовитого его языка стал я Мотыльком. А тут ещё Витя Куракин подкочегарил — в черновом машинном журнале: «Мотылёк с «Иркутска» Бабочку любил; ей, своей отраде, кофточку купил. Та, что характерно, прЕзент не взяла! Мотыльку, наверно, по любви дала...»

Ну, думаю, подожди у меня, покажу я тебе зубы. Хорошо ещё, ждать долго не пришлось. Мойка подпоршневых полостей и чистка воздушного рессивера главного двигателя — первые полгода это было моё фирменное занятие. И равных — без скромности — не наблюдалось. Хотя, однако, и конкурентов не густо: самое грязное дело, по традиции, достаётся чисто новичкам.

Ну вот, значит, выдраил. Позвонил, как приказано. Сижу, жду. Спускается в машину, этак с подначкой ллойдовским специалистом обзывает и в рессивер суётся.

— Это куда же вы, пардон за извинение, переться изволите? — Не понял! — А вы что, не видите: там же чи-истенько — вот... и вот! — Так что, может, туфли прикажешь снимать? — Да я, знаете, ещё не старший механик, пока только просить могу... — Ну-у ты даё-ё-ошь! — ошалел Дед, но марку держит. Садится на край рессивера, разувается и поглядывает с прищуром, как бы прицениваясь, куда этого обормота, меня то есть, уконтропупить. А обормот и сам уже всеми поджилками трясётся; со страху возьми и ляпни, что не могу я за каждым рессивер протирать — человек потому что несерьёзный. Ух ты-ы! Это только он мог стерпеть. Что ж, говорит, один-один... и полез кольца поршневые смотреть.

Ой, мама! Ты зачем на флот меня пустила! Самого Протасова в рессивер загнал. В носках. В белой рубашке. Теперь держись, Мотылёк!

А он там ползает с переноской — длинный, коленки выше головы. Богомол, в общем.

Может, ветошь вам нужна, спрашиваю. Да нет, коронкой золотой блеснул, ветошь тут вообще не нужна. И слышу, мурлычет что-то. Вылез, обулся, отряхнул ладошки — надо же, чистые. «Отвратительно хорошо! Молодец, Мотылёк!» — по плечу хлопнул и ушёл. Вот выдержка!

 

 

— Трём, Дедушка, трём, ага.

— Вот я и думаю: это сколько ж ты штанов за год протрёшь? — вроде серьёзно, да чёрт его разберёт.

— А вам что, жалко? На свои живу, — вот теперь уж точно проповедь начнётся. Если не отповедь. Прицепится ни к чему, и ходишь потом дурак дураком, заклинившись: хочешь на него обозлиться, а злишься почему-то на себя. Такой вот Дед заковыристый. Кстати...

Да! Вот когда дошло: в Макаровке, когда узнал, что я, такой-сякой-разэтакий — имеющий, между прочим, после средней мореходки диплом с отличием и звание офицера запаса, а сверх того и плавстаж, — якобы не прохожу с одной тройкой по конкурсу, первая мысль не о родителях была, не о себе — о Протасове: да что же это? да как я на глаза Деду покажусь! Он же знает, что я должен вне конкурса проходить.

А уж теперь, видать, отошли цветочки; теперь и ягодки пойдут.

— Ну какая же это жизнь? Сам посуди: гайки крутить да в грязи ковыряться — разве для этого светлая голова нужна?

Я знаю, что он большой оригинал, но это уж слишком. Сам, небось, маслёнщиком на буксире начинал. Так я тебе и поверил. Тоже мне, белой кости проповедник. А он не унимается:

— Нет, ты представляешь, Мотылёк, что такое Питер в суровую летнюю пору? Белые ночи, зелень, фонтаны... Девчонки! Чтот-ты! Отсидел на лекциях, форму-раз отпарил... Да ты бы сейчас не клапан этот несчастный долбил, а Невский клешами утюжил, да с крохотулей, да кафе-мороженое, да лодочка на островах!..

— Знаете что, Борис Николаич! Я, между прочим, не сын вам и не зять. И не лезьте ко мне с вашей Макаровкой, вот так. Захочу, так совсем поступать не буду. И без неё стану механиком. Да и мотористы, они всегда нужны. Вы лучше вспомните, как сами из-за Вани Васильева в кадрах ругались, в рейс без него идти отказывались. Что, не так? — теперь, конечно, пора на обход сматываться, иначе не отстанет. Чёрт, только настроение испортил!

— Тц-тц-тц! Ах-ах! Да какие мы шустрые, да какие мы вумные! Кхэ-х!.. Талант у каждого свой. Тебе до Вани — как до горизонта, понял? — заводится он не на шутку. — А ты! Да я бы из самолюбия только поступил. Чтоб каждый, понимаешь ты, стармех на мозги не капал. Ах, они всегда нужны! Тьфу ты! Такая голова — и на такие плечи посажена!

— Что вы хотите сказать! — вот оно, началось.

— Да толку-то! Л-лопух!.. И уши холодные! — беломорину швырнул в мусорку и ушился.

Всякое бывало, но плакал от него первый раз.

 

 

 

3

 

 

В Макаровку я поступил с третьего захода и, что уж там скрывать, не без влияния парадоксального Протасова. Временами казалось, что поддерживать во мне постоянную температуру кипения считал он странной, не в меру личной заботой, по причине которой готовиться приходилось в режиме отшельнического остервенения, и негодующее самолюбие медленно и благодарно делало своё дело. И вдруг — срыв. На моей вахте, по моему недосмотру, задраны подшипники газовой турбины, оставшейся без смазки. Машинная команда работает всю ночь, а виновник от аврала отстранён. Такое не каждому врагу пожелаешь. А поутру Протасов, запихивая объяснительную подальше в стол, обещает порвать её на моих глазах, если в этом году поступлю. Как будто не он всего три дня назад грозился вовсе не отпускать с парохода, ибо Макаровка таким как я не даётся. Как будто не он катился в машину кубарем, прямо из душа, в одних трусах и босиком.

В этой бесподобной закалке стало привычным не то чтобы смотреть на всё его глазами — нет, до этого было далеко, — но ощущать его постоянно рядом. Это и школило. Он входил в мою душу, входил редкостно, навсегда, сообщая смысл ещё полуосознанному существованию. По мере того, как опека переставала казаться придирчивостью: да, собственно, кто он такой! — так же как со временем привязанность перестала казаться опекой: а, собственно, кто я такой? — приходило ощущение какого-то, ещё далёкого, родства. Словно, глядя на меня, себя он видит; словно даже завидует мне и не желает повторения своих ошибок. Потому что осталось там, в молодости, что-то уже неисполнимое. И выделяет он меня требовательно в надежде, что не пропадёт, не уйдёт в песок или глину постигнутое им. А как это назвать, я ещё не знал. Тогда не знал. И большинство экипажа не знало, наивно и свято веря в Протасова, и каждый из нас уверен был в особом к себе его отношении.

На вступительные экзамены пришлось уезжать самоходом, без замены. В отделе кадров разругался, говоря по-протасовски,  в  прах  и  в  прух. Инспектор, довольно быстро привыкший серьёзные дела решать обстоятельно, поражён был наглой требовательностью со ссылкой на направление пароходства; летний отпуск, по его должностному убеждению, полагалось просить иначе — обычно посредником в таких случаях выступал оставляемый у стола портфель с коньяком и пахучим трубочным «Кланом». Вот тогда Григорий Василич, неизменной попыхивая трубочкой, был деловит и участлив, участлив и деловит: «Ты это… зайди после обеда.» Когда же всё было улажено и должным образом оформлено, он обретал благодушное достоинство, столь присущее всякому солидному человеку при должности: «Вон это... пОртфель свой забери!»

А тут, едрёна мать, заявляется какой-то паршивый моторист и права качать начинает. Ишь, ходют как дома, от работы отрывают…

Скомкав и швырнув прямо в него направление, а вместе с ним и будущую квартиру в строящемся уже доме, я рванул к Димке. Он отгулял только половину отпуска, но выбора не было, а рейс намечался по тем временам дальний. Времени на хождение по кабинетам тоже не было: в Вентспилсе заканчивалась погрузка «Иркутсклеса».

Спустя час, выдержав истерику оскорблённой жены Димы и едва не схлопотав цветами по физиономии, покорно выслушав обиды на судьбу, по вине которой она, «дурочка, спуталась с моряком», и уничтожающие упрёки этому моряку на всю оставшуюся жизнь, мы неслись в такси просёлочными дорогами, напрямую, в Вентспилс. Двести километров неслись, чтобы в диспетчерской услышать: «Граница закрыта. Двадцать минут назад снялись на Италию».

Вот так. И остался я на причале с одним портфелем. Дал Деду радиограмму и улетел в Ленинград с единственной мыслью: поступить, только поступить — назад хода нет. Это был вариант Протасова, последний из возможных.

......................................................

 

Анатолий Привалов. «Надо мной твои валькирии». Повесть. Формат Word. Размер zip-файл 100 Кб. 08.09.08.

Загрузить!

Всего загрузок:

«А в небе горит...»  — «Лапушка»«Ты разбудил меня»«Надо мной твои валькирии» — «Линия сердца»

Стихи — «Искус воскрес». Поэма-мистификация.

http://teplo-proect.ru/ выпуск проектирование котельной.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com