ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ПРИВАЛОВ


ТЫ РАЗБУДИЛ МЕНЯ

Окончание. Начало здесь.

.....................................................................

— Здорово, мужчинки! Ну, как в лесе, вестимо... Ладно ли без нас? Земля ещё в ту сторону вертится?

— Угадала, подколодная ты моя, — как в лесу! Сама знаешь, Михална, мы как канадские лесорубы: в лесу о бабах — с бабами о лесе!

— Нина Михална! Только одну стопочку! Жены у меня теперь нет, мама далеко, а я слегка пьян. И люблю вас с Алексеичем. Так что теперь Вам зачётку приносить буду после экзаменов. И диплом — Вам первой, да!

— Олег, милый, спасибо! Только ты уже не слегка... Мне почему-то казалось, что это на тебя не похоже: у тебя же девушка в гостях!

— Как? Она ещё здесь? Ай, Нина Михална, оставим это! На меня теперь и не то ещё похоже. Понял, ухожу. Ну и... ах! Всё, спокойной ночи. Нельзя им верить, Алексеич, — ни в одном глазу!

Он открыл форточку в кухне, закурил. Здесь, нет? Тогда раскладушку просить надо, пока хозяева не уснули. Вот ещё! «Зачем ты в наш колхоз приехал»-а?.. Алексеич, уже в майке и трусах, вынес по последней. И разошлись.

Почему-то в дверь протиснулся боком. Горела настольная лампа. Горел глазок невыключенного проигрывателя. Без десяти два. Качает баллов на девять. А эта мурмуля спит в кресле здоровым детским сном. Ну-ну!.. Разбуди — ещё заверещит.

«К вашей своре собачьей пора остыть.» Ладно, спи спокойно, дорогой товарищ. Он прикрыл её пледом. Вырубил «потребители электроэнергии». Лёг. И жило теперь в нём затуманенно не то что сознание выполненного долга — некая удовлетворенность, как после облегчения плоти, но беспричинная. Потом, намного позже, он поймёт: так бывает, когда, не желая, не умея или боясь додумывать до конца, перекладываешь часть своей боли на ближнего. Изуверское наслаждение...

Проснулся совсем поздно. Напротив, на секретере, возрадовала глаз большая, вспотевшая в ожидании сувенирная кружка с крышкой. Так, уже легче. Алексеич дело знает! Стоп, «чего в супе не хватает?» Ага, пустое кресло. Ну и ладушки. Встал, потянулся за кружкой и вздрогнул: она спала теперь за крошечным его письменным столом, уронив голову на руки. Стыд, жалость, злость! Продирая глаза, стал у стола на колени, тоже положив голову на руки. В нём словно очнулся первый интерес. Смотрел. Всматривался. Пока не залюбовался. Ребёнок, конечно, но... И где вчера глаза твои были! Как где — в себя гляделись. Сейчас они у тебя только в одну сторону наставлены. Ч-чёрт! Да на неё же на улице оглядываются; трамваи с рельсов сходят! Ха! ну и что теперь — может, ещё и молиться на неё? Тронул за плечо, не поднимая глупой своей головы.

— Проснись, чудовище! — резко вскинулась, смотрела, словно и не спала. И такая сумятица в глазах. — Ты кто?

— Я кто? Я Наташка. Это ты — чудовище.

— Лады. Ну и что ты из-под меня хочешь?

— А что, ты сегодня уже способен?

— ?!

— Ну... быть человеком?

— А-а... Да! Сегодня всё могу. Меня Олег зовут. Говори!

— Я знаю. Выйди на три минуты.

Натянул джинсы, тельник, вышел, прихватив для полноты кружку и пожав плечами. Сегодня ругаться не то что не хотелось — не моглось. Да и Наташка эта что надо... И чего взъелся? А что она пристаёт! Не-ет, «достаточно одной таблэтки!», хватит с меня этого счастья, разных этих «я не могу без тебя!» Не могу-не могу, да потом кэ-эк сможет! Всё, баста! В этой крепости, мамзель, дураков не держат! Только не надо меня переубеждать: все эти видимые привязанности и тайные неприязни, любови и влюблённости, клятвы и обманы — всё, чему несть числа между каждыми двумя в роду человеческом — есть ПРОТИВОСТОЯНИЕ, лишь время от времени нарушаемое прерывистым согласным дыханием и полнолунием двух сердец, как сказали бы древние греки. Да и то обоюдное полнолуние частенько под вопросом, потому что об этом они вообще не говорили. Так-то, мурмуля!..

Алексеич за утро вконец извёлся. Подъём у него чёткий, ровно в шесть, и без всяких там будильников. Прошёлся с собакой вокруг крепости, чайку принял. Новости послушал. Невмоготу одному. Михайловна встаёт поздно. И когда вышла давешняя подружка Олегова в проходную кухню, со стоном потягиваясь, больно распрямляясь после кресла, большей радости ему и не надо было: со свежим полотенцем подсуетился, чаем свежим напоил, не решаясь расспрашивать. Только беспокоился, встаёт ли Олег, нахваливал его и тут же оправдывал и оправдывался за вчерашнее, вызывая огонь на себя. Информацию из уст хозяев она получила достаточную и в душе согласилась, что с ним сейчас надо обращаться как с больным, так что Алексеич хоть и поразился, что она спала в кресле, но не стал слишком удерживать, когда собрался с бидончиком к открытию пивточки, а она прямо-таки отобрала настырно у него ёмкость и, загоревшись, ускакала, расспросив только, где это есть. Но когда она, уже на вылете, обмолвилась куда-то в себя: «Вы знаете, мы ещё незнакомы... Да-да!» — хозяин поперхнулся чаем, и очки у него свалились. И откуда было знать душевному хозяину, что с пяти утра, проснувшись в неудобном скрипучем кресле, вглядывалась она в его любимца как в судьбу свою, боясь пошевелиться так рано...

Олега этот пивной поход раздражал. Но и льстил ему одновременно. А тут ещё Алексеич под руку. За утренним животворящим пивком заполучил любимец почтенной публики вместительную «клизьму с патефонными иголками» за позор их мужской чести:

— Дурень ты, милок, вот ей-Богу дурень! Да нешто она тебе спасибо за это скажет? Разве так это всё делается! Она же тебя, засранца, жалеет, а ты с ней что вытворяешь?

— Алексеич, ну что вы все наседаете! Спасибо вам с ней за пиво. Что, ну что ещё я должен сделать? В садик за руку отвести? Так воскресенье сегодня. Или ты хочешь, чтоб её мамочка припылила сначала сюда, а потом на факультет? Ладно. Пошёл выпроваживать!

Умывшись, вернулся в свою келью с опозданием из увольнения. Спасительница его лежала в постели, из-под пододеяльника торчал один нос и виновато-вызывающе хлопали чёрные глазищи. Ну конечно, и эта туда же! Он сел совсем рядом, в опасной близости, оперевшись на руку за ней. Посмотрим, как она держится...

— Слушаю дальше. Поливай!

— Знаешь, я у ларька такого наслушалась; там одни мужики! Разозлилась и взяла без очереди. Ты извини. Так вот они тебе завидовали. А ты?

— А что — я?

— А ты себе завидуешь?

— Х-ха! Ты отчаянный ребёнок! Я себе не завидую. И тебе, кстати, тоже. Что ещё?

— А ничего! Ты выспался? Теперь я буду спать. Подожди меня часика три, я сама встану. Ты сегодня и вправду другой: слышишь, видишь, разговариваешь. Я тебя вытащу куда-нибудь. Могу даже не обидеться, если побреешься. Ну всё, иди!

— Дела-а-а!.. — проблеял он в крайнем изумлении и вышел на цыпочках, придурковато прихохатывая, успев лишь кинуть запоздалый взгляд — тоскующий — вослед задевшему ненароком: «Дурочка, тебя бы не часика три — годика три подождать...»

 

 

 

А дальше была — ИГРА! Но не простая, и даже не золотая. Стоящая, наверное, целой жизни. И насколько же убог любой из двуногих, кого миновала чаша сия! Тогда вся его жизнь — копейка.

Это нельзя было назвать полной откровенностью — только сплошным откровением. При яростной недопустимости — нет! невозможности давления, стеснения, недомолвок. Они жили в одном на двоих мире, который сиял и переливался огнём текучим — сгорая друг в друге, они воскресали снова и снова. Непостижимый, безумный разум правил ими, не лишая ни свободы, ни великого взаимного тяготения. И это откровение было каким-то надчеловеческим. Им было высОко и счАстливо в своём мире — а потому проще в этом, нашем общем мирочке. По крайней мере, хотя Олег ни тогда, ни сейчас ещё не избавился от своего горя, да и невозможно это, но только лишь благодаря той ИГРЕ он смог доучиться, смог пусть не до конца поверить в другую свою жизнь, но открыть для себя некую общую на неё надежду, сродни призрачной вероятности. Та ИГРА удержала его, не дала утонуть в глубокой своей беде, а поначалу ох как он спасовал!

Наташка? Ей было хорошо, врать она не могла, и не только в этом. Презирала видимое внимание, вообще жалкую видимость, но её и не было. Было ощущение другого — как себя. И ни разу, ни в одной ситуации она не оказалась назойливой, не по делу требовательной, хотя вот так, ИГРАЮЧИ, вытащила его, беспросветно больного.

Откуда эта мужественная — да нет же! отчаянная женственная мудрость в восемнадцатилетней душе? Эта способность жить не ИГРАЯСЬ — но ИГРАЮЧИ, для которой человек ещё не придумал достойного эпитета?

Ах, Наташка, Наташка!

Другое дело, что Олег, быть может, и был не тем раньше, но она ведь только таким вот и знала, и любила его — любила, казалось, уже с тех пор, как однажды, по воле Их Прихотливого Величества Случая вышла из трамвая за сорок минут до своей второй смены и завернула в соседний сквер. Этот курсант, он не давал ей покоя всю смену. Она боялась за него. Назавтра выходила в первую, и ровно в пятнадцать выскочила с работы, уже торопясь к своему... чему? И дождалась, и насмотрелась, незаметно для себя сердцем к нему приникая, как он мучается, и проснулось в ней всё самое женское, пусть не сразу, как не сразу, не в первый день, решилась она сесть на краешек ЕГО скамейки.

С ней он разрывался между открывшейся пропастью и врачующим веяньем вершины, вершины любви и вольной человечности. Возможности потерять себя или воскреснуть были тогда равновеликими. И вот он воскрес. И стал действительно не тем: более жёстким к себе, безжалостно-снисходительным к другим. И единственное, что было для него заказано напрочь на неизведанно долгое время — это даже вероятность женитьбы. Врать самому себе — это исключено. Но тогда он должен быть один. Со всеми — и ни с кем. И только так!

 

 

 

Я? Я настолько и так его чувствовала, что, казалось, знала о нём всё. И запрещала себе даже в мыслях допускать хоть что-то лишнее — потому что жила только им, Олегом. Как невыносимо приходил он в себя! Я бы любому богу молилась, если бы он был, за то, что нашла Олега. Он не слабак, нет. Я тогда не знала, только чувствовала, что такие мужчины болеют труднее. Ну и что, что ему двадцать шесть было? Он же как ребёнок. И что с ним было бы, если бы не эти простые люди? Вот же, легко сказать: простые люди! Боже, как я боялась его хозяйки! А они меня дочкой звали. Когда его не стало... когда улетел на Север, меня постоянно тянуло к ним. А если не выдержу, заплачу?

...Так это было. Этим стоило жить. Но это в тебе всегда, всю жизнь и ещё за нею. Только рассказать об этом нельзя.

 

 

 

.. В Пулково Олег бесшабашно, даже радостно позволил охмурить себя одному — не всё ли равно, которому? — из налетевшей шоферни; он был уже переполнен этим свиданием: «Давай, браток, топтай железка!» Нет, не забыл его Питер, коли так встречает:

— Ваш паспорт, пожалуйста; Олег Леонидович, правильно. С приездом Вас! Со вчерашнего дня отдельный держим; благодарите Наташу, славная у неё душа! Можете располагаться, Олег Леонидович, в номере и заполните вот эти бланочки. Потом занесёте. Я уж с Вами по-свойски. Но обратите внимание: я ничего не спрашиваю, хотя и женщина! А, молодой человек? А это пропуск. Наташа уже звонила. Желаю приятного отдыха!

Ай да Славинка! Молодчина, душа-радость!

Олег закинул в номер чемодан, сумку, освободил вместительный свой дипломат, оставив прямо на телевизоре документы, и помчался в «Альбатрос», прихватив только удостоверение и гостиничный пропуск. Всё было как надо. Как требовалось доказать. Ещё раз убедился в этом, когда позвонил ей на работу. Радость была самая искренняя, от которой появляются крылья и ты снова признаёшь очарование и справедливую красоту жизни. Очарование это росло неудержимо, и он задыхался от невозможности увидеть сразу всех, жданных им постоянно: в Европе и на Енисее, в заполярных льдах и в тропиках за Азорами.

Или всё-таки Наташка обиделась? Какая-то не совсем такая она сегодня, будто не понимает, чего ждать. Да, парень, ты просто ошалел и от Питера и от Наташки, вот и не заметил сразу. Придётся объясняться. А какой женщине понравится: и улетал — не провожала, и прилетел — не встречала. Ну, это дело давнее. С шестнадцати лет он в дороге, так что проводов и расставаний выпало в избытке. Поначалу проводы ему нравились, потом приелись, появилось даже предубеждение, переходящее в неприятие. Поэтому, будучи не в силах отменить расставания, он, в конце концов, вынужден был отменить свои проводы. Это стало трудно переносимым: сначала маешься, не зная, какую ещё глупость брякнуть — всё прощальное давно сказано, а потом уезжать или улетать куда-то к новым людям и делам, к новым городам и странам, оставляя человека на перроне или у выхода на посадочную площадку, такого потерянного, одинокого в толпе, в которой и прощание само превратилось давно в некий постыдно-необходимый ритуал, словно ты ждёшь не дождёшься избавления от пут. Исключений он не допускал, приезжал в аэропорт или на вокзал с минимальным зазором, отчего, бывало, опаздывал, но так было вернее, надёжнее, менее мучительно. Зато ещё более полюбил встречания, находя в этом самое сладострастное удовольствие — всё, что было дальше, имело уже не тот накал.

Но на сей раз он сплоховал и со встречанием. Лишал как будто себя, а лишил другого. Нет, всем остальным был уготован сюрприз, только с Наташкой накладка вышла. С работы её, что ли, сдёргивать? Ещё напридумывает себе, чего не надо, и будешь ты вместо отпуска с душеспасения на покаяние перебиваться — ни себе ни людям. А так всё ясно: прилетел — улетел, и «спасибо, что ты есть»... Ведь как ни строй красивую мину, непорочная чистота наша раньше или позже нам изменяет: поначалу по злой чьей-то воле, потом себе в пику, а там, глядишь, уже как личный твой вызов жизни. А поскольку черновой жизни у нас пока нет, есть только сразу и начисто — наш прекрасный абсолют, — то кто из нас, на сердце руку положа, сможет утверждать, что жизнь, прожитая им сразу набело, осталась без пятен и разводов смутного происхождения?..

Из «Альбатроса» он вылетел на всех парусах и не удержался, вкинул себя в такси, сунув трёшку сразу, и только поэтому заржавший таксёр вдарил по газам, чтобы через две минуты лихо тормознуть у подъезда гостиницы «Моряк». Олег взлетел по трапу, держа на отлёте набитый дипломат, — и застыл, застигнутый врасплох: «Ключ? Зачем? Вас уже ждут!»

Он шёл по коридору, оглядываясь на дежурную, перекидывая дипломат из одной руки в другую и всё замедляя шаг. Перед дверью в свой номер задержался непроизвольно: сердце колотилось в горле, стало жарко. Эх!.. Не дрейфь, морячина! Рванул дверь:

— Натали-и!! Ты опять с работы сбежала? Ну — здравствуй, Малыш!

— Здравствуй, Олег! С приходом тебя!

— Ух ты, что знаешь! Значит, времени не теряла...

— Ты угадал, Олег. Не теряла. С моряками работаю.

Нет, в самом деле, что же это? Разве так она должна была... они должны были встретиться? Сидела его Славинка как представитель правосудия: строго, прямо, руки на столе. И взгляд не простой: не вволю тоскующий и строгий, отодвигающий, требующий дистанции — иначе, тем более в упор, такой проходит сквозь тебя, ты не в фокусе. А может, ты вообще уже не в фокусе? Как скованно поцеловал он её в щёку! как холодно она ответила тем же, по тому же! Олег непривычно смешался, стал преувеличенно небрежно выкладывать из дипломата на кровать «Арарат», золотое шампанское, ликёр яичный и вишнёвый, блок «Кента» и красиво упакованный подарок. Он пытался ещё, и вполне непроизвольно, вернуть былую с ней уверенность, которая, впрочем, и раньше была призрачной; просто он не признавался себе, что их прежний блистающий мир держался на её безоглядной и радостной жертве, стоящей в ряду добродетелей человеческих неизмеримо выше:

— Так чем мы займёмся? Знаешь, страшно по Питеру соскучился! Чёрт, куда я халат затаранил? Завтра ты, конечно, свободна, но до завтра ещё как до солнышка пешком в лунную ночь! Ага, вот... Ты пока разберись с закусками — здесь, в пакете — и помысли насчёт вечера сегодняшнего, а я с дороги душ по-быстрому приму, добро? Да, и вот эти хреновины заполни между делом. А главное в нашем дело что? Правильно — не киснуть! Меня нет!

Хотя с какого момента его не стало, когда началась фальшь, он не мог бы сказать точно, — уж не с самого ли отъезда на север? — но сейчас его словно ударили, так остро вдруг ощутил фатальную невозвратность. Уж не она ли и придаёт жизни совершенное очарование? Иначе почему же так обречённо стремимся мы на ясный огонь прошлого, к прошедшему теплу?

Вымылся он кое-как, наспех. За горло взяло, нахлынув безоглядно, томление непоправимости. Закурил, сел решительно напротив, подперев кулаком голову. Смотрел на неё, всё больше не узнавая. И даже дёрнулся, так прожгло сейчас прошлое, так захотелось снова стать на колени у стола и умолять: «Ну проснись же, ради Бога проснись, чудовище!!» Если бы это помогло...

— В чём дело, Наталья? Что с тобой, скажи!

— Что со мной? И ты меня об этом спрашиваешь? Лихо-ой!

— Нет, подожди, давай разберёмся. Разве я тебе что-нибудь...

— Во-от, милый, пра-авильно! — вскочила, звенящая вся, заметалась по номеру. — Ничего-то ты мне не обещал, а я ничего и не требовала. Ну какая же ты всё-таки дрянь, мой самый хороший, ненаглядный мой!

— Слушай, девочка, сбавь обороты!

— Хорошо, мальчик! Поливай дальше! — ах, чёрт возьми, какая вызывающая походка; как хороша сейчас его Наташка! А её вкус и стиль — как они изменились — небо и земля! Боже, как ты щедр: эти глаза! эта бесценная матовость кожи! И два дурака в номере: достаточно сдёрнуть покрывало вместе со всей этой шелухой... Всё, всё изменится!

— Что за тон, Наташа? Мы столько не виделись, и прилетел я вовсе не за твоими выходками, так что советую не нарываться.

— А я и не собираюсь! Это ты, Олежек, ты давно уже нарвался. Наташка твоя совсем другая стала. Ещё не понял? Ничья! Как и ты. Помнишь, в медицинский мечтала? Так вот, когда ты улетел, я его с кабаком перепутала. Да, через полгода! Эта тоска по тебе... она сильнее меня. Нет, молчи! Я же понимаю, почему не встречала тебя сегодня. Конечно, много чести! Но я и тогда не претендовала — табу наложил. Ты даже адреса не оставил, не позвонил. А я и сейчас за тобой не только на край света готова: на жизнь — хочешь? хочешь на смерть? Только ты не позовёшь. А мне нельзя. Не та уже. Совсем не та! Ты скажи: тебе и вправду хорошо со мной было? Я хорошая была? Скажи!

— Наташка, милый мой человечек, не надо так! Не надо, ты не такая! Не верю!! — он рванулся к ней, они стояли, обнявшись накрепко, обречённые; он гладил её плечи, но даже сейчас два сердца бились не в такт, обливаясь страхом и слезами в последнем поединке. — Давай забудем! Лучше выпьем! Забудем!

Она оттолкнулась резко, как от глухой стены, и с такой злой силой, что Олег от неожиданности не устоял, сел на всю эту кроватную пестроту.

— Нет, милый, я теперь такая. Я — такая! Да, мне надо выпить перед постелью. А кто меня приучил? Скажешь, своё заливал? Так теперь я сама могу тебя коньяком залить. Хочешь, сделаю? Хочешь, на столе перед тобой плясать буду? А хочешь, ты из этой гостиницы в два счёта вылетишь?!

Бог мой, да с ней истерика! Она же ещё красивее стала. Теперь не успокоишь. Впрочем... Какая же чистая, какая звериная стать!

— Я сам уеду, только успокойся, Наташенька, дружочек!

— Не смей меня так называть! Ты истерики ждёшь? Её не будет! Я даже плакать за эти два года разучилась. Исключительно смеюсь. А что, не смешно? — ты виноват в том, что своё забыть не можешь, а я — в том, что женщина! Тебе и знать незачем, да я для себя скажу: ты меня разбудил. Ты разбудил меня! Разбудил меня... А теперь я и в самом деле человечек. Так, человечинка... Ну и вот. Твой человечек уходит, и не надо его провожать. Так-то, милый!

— Как, Наташа! Подожди, я только халат...

— А ты зря его и напяливал! Так что будь здоров, Олег, Олега, Алик, Аличек... Дай тебя поцелую. За всё-всё! Спасибо, что ты есть. Ах... Вот. И ещё... Вот так! Это всё, Олег! Ты свободен. Желаю добра! И всегда тебя помню.

 

 

И это пройдёт?

Неужели и теперь не обрушится небо?!

Но нет... оно просто упало... упало ещё ниже.

Сумеречно кровавилось.

Борт СРТМК «Альфорд» — ЦВА

 

«А в небе горит...»  — «Лапушка» — «Ты разбудил меня» — «Надо мной твои валькирии»«Линия сердца»

Стихи — «Искус воскрес». Поэма-мистификация.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com