А В НЕБЕ ГОРИТ...
МАЛЕНЬКОЕ РЕТРО
Повесть
Жизнь рухнула — по-другому это не воспринималось. И лишь теперь, с выходом, стали донимать обрывочные, воспалённые видения.
Вот он медленно оседает на стул, потому что ноги ему вдруг отказывают. После ознобного шока голова тонет в горячей, задушливой волне; кажется, помимо воли рвётся из него в эту оглушающую, со звонами, тишину, застывшую выжидательно: «И... и пойду! И докажу!»
Вот лихорадочно, демонстративно царапает заявление, безуспешно стараясь унять крупно дрожащие руки...
..................................
Доказывать пришлось с первого же дня.
Вышли около полудня, а к вечеру траулер зарывался полностью в волну: он то ухал вниз, и тогда вдруг что-то обрывалось и холодило в груди, схватывало низ живота, то с пугливой животной дрожью выбирался сквозь толщу воды к звёздам, и тогда до судороги хотелось ему подмогнуть, только бы успеть наверх до следующего вала. Новенького скрючивала необоримая, самовластная жуть, стоило только подумать о бездне — километр? два? — под днищем ржавого создания рук человеческих, которое на взбушевавшейся морской шири казалось случайной, а потому обречённой соринкой. Но бредовые видения взбудораженной фантазии постепенно вытеснялись более реальными ощущениями — головокружением и тошнотой. На отходе он успел вкусить рыбацкого обеда, пытаясь инстинктивно — и зряшно — подбодрить себя этим общим рубоном, а ужин (и тоже — рубон, видимо, от слова «рубать») был уже не для него. Одна мысль о еде бросала его в новый приступ рвоты. Так плохо ему не бывало даже с тяжелого похмелья.
Хотелось позвать жену. Временами настырно донимала единственно спасительная догадка: так невыносимо тяжко человеку не может, не должно быть. Значит, надо просто сделать усилие и заставить себя проснуться — весь этот кошмарный ужас отлетит, исчезнет, стоит только Ляльке положить прохладную ладошку на его взопревший лоб. Вот сейчас... М-м!.. Ну что же ты!
Но время застыло в этом сыром и мрачном склепе. Оно не приносило вожделенного пробуждения.
Ночью шторм усилился. Аборигены же относились ко всему происходящему до безразличия спокойно. Шестиместный кубрик на баке1 собрал бывалую братию, за исключением новенького. С выходом в открытое море, управившись на палубе, они сели пить, резались в карты и к вечеру были уже на развезЯх. Семибалльный шторм был для них мелкой, привычной накладкой — настолько привычной, что из-за этого вовсе не стоило нарушать обычный расклад и отменять те же карты и отходную выпивку, злые шутки над новым матросом и каруселистый мат в сторону всеми невзлюбленного рыбмастера, а попросту — рыбкина. Для них было «всё путём».
__________________________
1 Б а к — носовая часть судна.
...Этот старый, медленно отходящий в легенду флот!
Двадцать пять человек на посудине в тридцать девять метров, из них шестнадцать «рыл» в носовых кубриках, где нет ни обогрева, ни вентиляции, ни даже дневного света. С подволока1 мутным пятном неуместно пялится стеклянный квадратик, но стекло это такой толщины, что даже днём читать без худосочного светильника невозможно, и пятно это — как отстранённое напоминание о дневном свете. А когда траулер ложится в дрейф, останавливается не только главный двигатель, но и дизель-генератор. Всё погружается в давящую тишину и непроглядь. Экипаж, за исключением вахты на мостике и повара, валится в томительную лёжку, зная: через несколько часов может подвернуться работёнка не для хилых — когда у здоровых мужиков начинают исходить мелкой противной дрожью руки-ноги.
Две двухъярусные койки по сторонам от двери, напротив — диван с подъёмной спинкой для ещё одного спального места. На полгода эти девять квадратных метров становятся обиталищем — родным, проклинаемым или неизбежным — для шестерых буйных голов.
Посреди кубрика к мерительной трубке2 прикреплён куцый столик, на нём самодельная грелка — спираль от утюга, намотанная на силикатный кирпич. Обшарпанные, раздолбанные постоянной болтанкой и несчётными штормами рундуки3 — один на двоих. Полудохлый светильник на подволоке, за которым то и дело слышится дробный топот; там — вотчина крыс. Но рыжая матрона может сигануть мимо самого носа, когда ты беспечно вытаскиваешь ящик стола. Непонятно только, как она туда забирается! А естественным довершением этой походной рыбацкой идиллии будет незабвенная, приходящая в береговые сны рыбацкая амуниция — сырая роба, болотные сапоги и портянки,— что сушится не где-нибудь, а прямо тут, в кубрике. От постоянной сырости выходная одежда в рундуках к концу рейса покрывается сплошным слоем плесени...
__________________________
1 П о д в о л о к — потолочная обшивка.
2 М е р и т е л ь н а я т р у б к а — трубка, выведенная из топливного или водяного танка (цистерны) для замера уровня в нём.
3 Р у н д у к — судовой шкафчик для одежды.
Назавтра встать он не смог, хотя качка значительно спала: вошли в пролив Зунд. Но столовая тут в кормовой надстройке, и ему не понять было, как туда можно добраться, даже будучи зверски голодным. Кузьмич, неопределённого возраста матрос первого класса, с обеда прихватил для него несколько солёных огурцов, с жаром уговаривая хотя бы попробовать, ибо нет ничего более спасительного для укачавшегося человека. Но убедиться в антиштормовых свойствах огурцов он тоже не смог. После обеда все неспешно, со смаком закурили, и Валька-Поплавок, ковыряясь в гнилых зубах, вспомнил, как однажды на него кинулась загнанная в угол крыса («Аж вот такая!»), а Егорыч крутым матерком помянул чем-то насолившего экипажу Рыбкина. В прошлом рейсе его кожаные тапочки намазали сверху салом, и к утру от них остались одни подметки, потому как «крысы тоже жратиньки хочут». Но это еще что, милые детские шуточки! А вот когда, на ночь глядя, стали сыпать хлебные крошки в его постель...
Огурцы остались нетронутыми. А Кузьмич вынес обрез — так почему-то называли обыкновенный помятый тазик — и снова поставил его рядом.
Весь день он провёл в полузабытьи, нарушаемом при очередной смене вахт скудными новостями с мостика и кормы да все той же травлей. Для сухопутного человека — а рыбаком ему называться было явно рановато — это было слишком! Рушились привычные границы реальности и вымысла, допустимого и невозможного. Сколько же всего было наворочено в забористых флотских хохмах, многими пересказами превращенных в полубыли-полусочинения, приправленные неистребимым юмором, без которого, знать, и выходить-то в море не следует: долго не протянешь. А эта бесчувственность, с коей выслушиваются нередкие в море трагедии, — словно сами под другой звездой ходят; вот разве вместо обычного «сорок на двоих» буркнет кто-нибудь: «Дай» — и потянется к чинарику в соседнем кулаке. Сидят. Молчат.
От рассказов этих первоначальная жуть как ощущение непостижимости морской стихии постепенно замещалась в нём чувством животного страха. Стоило ненадолго расслабиться, заставив себя думать о чём-то далеком, — а всё хорошее и светлое было невообразимо далеко сейчас, — как это же светлое воспоминание бросало его в новый приступ безрассудного страха, страха такого, от которого само существо каменело, скрюченное судорогой, и хотелось сжаться в комок, в пылинку, исчезнуть, раствориться!..
От голода, морской болезни и страха он здорово ослаб. То и дело мерещилось: скорлупка эта переворачивается, накрытая очередной волной, или, тоже обессилев, не может выбраться на поверхность — и тогда липкий озноб сковывал нездоровое тело, проникая в него через ополоумевшую душу. Да и травля делала своё дело, представляя в полном цвете пересоленную эту корабляцкую житуху. Было над чем и обхохотаться, но смеяться он просто не мог, а при жалких попытках, когда уже не сдержаться было, в голове бухало и черные искристые круги выплясывали перед глазами. Но было отчего и задрожать. А при одной только мысли, что услышанное может случиться с ним самим, он видел перед собой ставших несчастными Юлю и Костика, мать свою видел. Лялька же... почему-то дробилась, ускользала, оставляя болезненную досаду, почти раздражение.
— Женьке Мотовилову не повезло. Егорыч, да ты его знал. Накрыли мы здоровенный косяк, рады были. Стали выбирать. А он на вожаке стоял, да слишком близко у шпиля1. Вожак-то в руку толщиной, цапнул его за проолифенку и поволок. Ну что? Намотало его на шпиль, под вожак под этот самый. Язык наружу, глаза выдавило — глянуть страшно.
Вот так мы и порадовались. Жалко, мужик-то золотой был...
__________________________
1 Ш п и л ь — электрическая лебёдка с вертикальным воротом (турачкой).
— Раньше я на поисковом СРТ ходил, это еще при Рафе. Был такой капитан у нас, Рафаил Григорич. Вообще-то он Абрамов, но на флоте его мало кто и знал по фамилии. А старпом наш, Дацкевич, из разжалованных капитанов был. Уж не знаю, за что его смайнали, только ясно, что не от радости великой хохмил он так. Да из молодых никто бы и не подписался на такое. Ну вот. Рафу тогда за полста уже перевалило, зрением слабоват стал и у карты очки насупонивал. А чтоб не забывать их в каюте и не таскать с собой по пароходу, он прямо в штурманской над столом и прикрепил чехольчик кожаный с очочками.
На поисковике, ясное дело, спокойнее живётся, вот со скуки старпом взял и заклеил аккуратненько капитанские очки папиросной бумагой. Утром, стало быть, сразу после подъёма мы уже на «товсь». Зыркаем во все щели, а у маркони1 в радиорубку столько набилось, что друг на друга лезут. Короче, толпа на взводе.
Ну, поднимается Раф на мостик, глазья продирает. Здоровается. Справляется, как вахта прошла, хватает свои очки и в рулевую рубку, даже карту не глянул. Только очки напялил — и с полоборота как понёс по всем кочкам: «Старпо-ом! ВтриГосподаБогадушуХристофораКолумбамать!.. Туман — мачты не видать, пароходов кругом как грязи, а у тебя даже локатор не включен! Что, мало смайнали? Так я ещё подмогну. Какого чёрта, спрашиваю, туманные сигналы не подаются?!» Ручку тифона2 хватает на ощупь, по привычке, и давай гудеть — тут мы все разом и грохнули!..
__________________________
1 М а р к О н и — здесь: судовой радист (проф. жаргон).
2 Т и ф о н — судовой гудок.
— Прошлый год, в ноябре, мы на стареньком триста пятом в такую передрягу попали, что не приведи и помилуй. Так осень, что и говорить. Как пошло кувыркать, а у нас сети выметаны. И обрубать жалко! Сразу, конечно, заавралили, давай выбирать. Ну, как обычно, при выборке под углом к волне держишь, чтоб на порядок не навалило. Вот мы и подвернули. Так подвернули, что одной волной троих смыло! Шуму, конечно, было...
* * *
От всего, выпавшего на его горькую долю, — от услышанного, от того, что с ним было и что будет, — он впал в состояние, близкое к прострации, когда невозможно человеку заставить себя не растекаться, невозможно больше ждать и надеяться, когда нет сил даже бояться чего бы то ни было. Все равно...
Вечером второго дня его заставили, при безвольном и немощном сопротивлении, выпить полкружки ядрёного огуречного рассола; от него стало полегче, чуть прояснилось в голове, но ненадолго — на выходе в Северное море из Скагеррака так дало по зубам, что Балтика показалась не такой уж и свирепой.
Такое и бывалые редко видывали. Но разнузданной стихии этого показалось мало — волной сорвало принайтовленный на баке металлический плотик и закинуло в проход между мачтой и входной дверью, заклинив её. Люди оказались в ловушке. Правда, и без этого надо быть не просто отчаянной головой, а самоубийцей, чтобы в такой шторм рискнуть отправиться на вахту, не говоря уже о столовой. Но дело не в этом и даже не в отсутствии пресной воды и пищи на чёрт знает какое время — все штормы когда-нибудь стихают. Нет, бьёт по мозгам сам факт: мы — в западне! Это подтачивает волю, выдержку и надежду. И при любой опасности, будь то взрыв, пожар или пробоина, самое страшное на судне — паника.
В этот шторм на руле стояли поочерёдно все, кто жил в кормовых кубриках: рыбкин, кок, камбузник, отвахтившие в машинном пекле механики и мотористы. В такую заваруху и громадный океанский теплоход трудно удержать носом на волну. Что же говорить про этого железного муравья-трудягу, где штурвал связан с рулём допотопной цепной передачей? При нормальной двухчасовой вахте на руле — сейчас стояли по двадцать-тридцать минут. Больше было не выдержать.
В довершение всего ночью так тряхнуло на волне (видать, одна подняла, а другая врезала!), что заглох дизель-генератор. Свет погас — траулер обесточился. Гнетущая обстановка в баковых кубриках достигала предела. Ощущение у всех было одно: отказала электростанция, а без неё и главный двигатель — груда металла. Значит, судно потеряло ход и управление. Теперь не оставалось никакой лазейки для успокоительных помыслов. Выходит, всё! И во что бы это вылилось, неизвестно, не отработай вовремя капитан. По односторонней громкоговорящей связи он «утешил»:
— Вниманию экипажа! Имеем ход, скис только вспомогач. Запускается резервный дизель-генератор. На баке! Спокойно, архаровцы, спокойно. Держись, братва, главное — без паники. Без паники! Связь закрываю.
— Ах ты ж, едрит твою в кочерыжку! Куды как спокойно! Ну не дурак, а? Ну, пень сивый! Всё, мужики, дай Бог до берега добраться — сразу иду дом на бабу свою переписывать. Смолоду, вишь, не расписались, а потом уже людей смешить не хотелось. В самый раз от так загинешь почём зря — и, ей-право, ни с чем останется! Какая ни есть, а всё своя...
— А я на плавбазу проситься стану. Хватит, поуродовался!
— Кузьмич, а Кузьмич! Вот сичас бабку-то твою в могилке корёжит! Вона как нам кузькину матерь кажет...
Эта перебранка всё-таки поддерживала его. И так вдруг отчётливо вспомнился боцман с плавбазы, куда занесло его с проверкой злополучное разовое рвение. Тот не знал, что «товарищ» из горкома, и крыл на чём свет стоит начальство, а горлодёры из его же команды подзуживали: «Гляди, Дракон, договоришься. Помолчал бы лучше...» — «Вот на мартышку1 спишут, уж там-то узнаешь, почём она, селёдочка!» — «Кого спи-ишут! А то я не знаю — четыре года отпахал. Да я лучше в тюрьму добровольно сяду, чем туда загремлю!»
__________________________
1 М а р т ы ш к а, м а р т ы н — МРТ (малый рыболовный траулер длиной 16-19 метров) (проф. жаргон).
«В тюрьму, может, и слишком, но и это вот не для всех»,— думал он, дрожливо и с каким-то остудным нытьем в груди ожидая хотя бы света, который давал ощущение призрачной связи со всеми. Сейчас же, как в брюхе у кита, мысли роились совсем безнадёжные. Не верилось, что этому светопреставлению будет конец. А всё сам! Не смолчал на бюро. Да кто тебя за язык тянул, кто?
......................................................
1 2 3 4
«А в небе горит...» — «Лапушка»
— «Ты разбудил меня»
Стихи — «Искус воскрес». Поэма-мистификация.
