ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анатолий ПРИВАЛОВ


 1    2    3    4

 

......................................................

 

 

Уже полгода...

Изморозь на душах.

Земля мала,

но так нужна ногам!

И возвратись на эту

маленькую сушу,

мы отобьём поклоны

всем земным Богам.

 

Как передать те чувства, с которыми ожидается конец промысла? Сорваться бы хоть на сутки-двое пораньше. Если бы только можно... Да гори они ясным огнём, этот сверхплан и эти деньги! Но тут, как назло, последнюю неделю рыба так и прёт в сети. Пошла, родимая! Теперь так и жди — на следующий рейс план накинут, с таким-то перевыполнением. Но всему бывает предел. Всё. Последний замёт. И не верится. Завтра — завтра, братва! — дай Бог ноги; стармех, голуба ясная, не подкачай, наддай ходу; у тебя же, Дед, жёнка на тринадцать годов моложе...

Только чёрт бы драл такую работу и такую жизнь. Да если это жизнь, то что такое существование?! Не зря в последние дни все заглохли, только бы не накаркать чего. Даже самые дёрганые втихую млеют. Это предел, рубеж, всё — и всё!

«Капитану СРТ-4203 Боеву тчк вновь спущенный план управления угрозой срыва тчк учётом промысловой обстановки предлагаем продолжить добычу зпт максимальный срок три тире четыре недели тчк поздравляю передовой экипаж достигнутыми успехами тчк начальник УТФ Коноваленко».

«Всё... здравствуйте, девочки, — приплыли!.. Так и знал... Ну держись, капитанище... предлагают они... да как я толпе объявлю... только уследить... только не дать брагу заварганить!..»

Так как же после этого передать ожидание конца рейса? Чего ждать с приходом? И

сколько интонаций может быть у одного слова, такого короткого: домой!

А там... Там — всё!

Там ты не станешь трехомудию разводить, ты просто оденешь её как королеву, и королевским же выездом нагрянете вы к её старикам: глядите, люди добрые, не шушера какая, не зелень подкильная одесский шюм наводит, это же Николай свет-Иванович, сам с усам, с путины возвернулся. Ой, повезло девке!

Там, если убоялась твоя желанная счастья своего солёного или другой рубаха-парень оказался тебя повыше да душой попросторнее, ты узнаешь, что твердь эта неколебимая тоже может уходить из-под ног, словно палуба. И тогда, вследствие отсутствия присутствия королевы, выезд ещё более королевский, из четырёх такси: в головной машине ты самолично, а в следующих почётным эскортом — мичманка с позеленевшим крабом во второй, макинтош в третьей и перчатки в четвёртой. В раскат!

 

Когда, бывает, явится нежданный,

тогда под ним качается земля:

всё для него — кафе и рестораны,

и целый город вместо корабля!

 

Там, пока шуршит и лохматится в твоих карманах, кореша тебя не оставят. И выбор — будьте-нате: «Рваные паруса», «Балтика», «Сонькин бар»... Но — «Нерыдай» роднее! В нём не пропадёшь даже пустырём, когда уже нечему шуршать в твоих карманах, в нём все свои, в нём у Феньки-выручалочки залоговый гроссбух имеется. Сколько же отходов-приходов благословил, сколько горя людского заливал — а оно не тонуло, всё поверху плавало — знаменитый «Нерыдай», оправдывая народное свое прозвание!..

 

 

 

Какие горизонты жизни и души человеческой открылись перед ним в этих разговорах! Невольно, незаметно для себя, подбирался в слабости своей Попов, крепился дальше, до самой плавбазы. У него было время думать. Так что же, выходит, не судьба?

 

 

* * *

 

Пятый день прошел под знаками ЧП и «ЧП».

Получив на стоянке НАВИМы — навигационные извещения мореплавателям, — третий штурман небрежно откорректировал карты на переход в район промысла, и поздним вечером четвёртого дня к СРТ на полном ходу подлетел шведский сторожевик. Резко, с разворотом застопорив задним ходом в полутора кабельтовых, сигнальным прожектором он запросил принадлежность судна и потребовал немедленно покинуть район совместных учений военно-морских сил Скандинавских стран, в противном случае он вынужден будет применить оружие.

Подняв запылённый кондуит — международный свод сигналов — кое-как передали световой морзянкой: «Прошу повторить медленнее». Срочно выдернули из радиорубки обалдевшего за день маркони, который как раз принимал вечерний флаг-срок1. Тот упирался, норовисто кося глазами, кричал: «Да слухач я, слухач, на свет не тяну!» И кое-что ещё. Шаря бестолково в справочнике и цепляясь за знакомые буквы световой морзянки из передаваемого медленно текста, ухватили капитан со штурманом с пятого на десятое суть дела — и ахнули!

__________________________

1 Ф л а г-с р о к — ежедневная морзяночная сводка по флотилии. В наши дни проводится по радиотелефону, как диспетчерская по селектору.

 

Трёшник был в глубоком шоке. Вот когда даже беспомощный Попов мог бы отыграться на нём вволюшку, будь он таким же гнусом, как сам Шланг. От гнева у капитана отнялась речь. На время, конечно. С грехом пополам отсемафорили «Вас понял» и, даже не расшаркавшись морзяночно, он рявкнул:

— На р-румбе?!

— На румбе триста пятнадцать!

— Лево на борт! Курс двести шестьдесят градусов!

— Есть лево на борт, курс двести шестьдесят!

— Самый полный! Штур-рман! После вахты ко мне!!

— Е-ик-е-есть...

Пометавшись по мостику, пока на сторожевике не вырубили мощный прожектор, и в сердцах шарахнув дверью, обмякший на глазах капитан устало спустился в каюту. Самое время чайку с мятой заварить. Хорошо ещё, недалеко залезли. А если бы в экономической зоне1 прихватили?! «Сээртэшка», резко изменив курс, улепётывал самым полным из запретного района.

__________________________

1 Э к о н о м и ч е с к а я  з о н а — 200-мильная охраняемая прибрежная зона.

 

Капитану становилось дурно, когда он снова и снова представлял недавний случай с калининградской плавбазой. Она дрейфовала, принимая рыбу, и вошла в прибрежную зону Норвегии. Результатом был арест и плавбазы, и семи СРТ: военные корабли препроводили флотилию в ближайший порт Берген, где конфискованы были и орудия лова, и сам улов. С тем и отпустили. А на каждом СРТ было тонн по шестьдесят-семьдесят рыбы. А на плавбазе — две с половиной тысячи. А снасти!

Мать честная, неужели пронесло?

Уснули в эту ночь поздно. Шланг заполучил такой «чоп»1 — нёс Бог на семерых, а одному достался. Значит, верно: он шельму метит! Но выспаться так и не удалось. В пятом часу утра громом, возвещающим крушение мироздания, раскололся колокол громкого боя. Это не был привычный аврал, это не был даже — тьфу-тьфу! — сигнал боевой тревоги. Беспрерывный, нескончаемый звонок — и никакого объявления по громкоговорящей связи!

__________________________

1 Р а з н о с (проф. жаргон). Ч о п — деревянная конусная пробка для временной заделки свищей и мелких пробоин.

 

Очумело вскакивали, кто-то врубил свет в коридоре, но из кубаря метнулся тигром Володя Гринкевич с криком «Руби фазу!» Завопил Алёшка Исмагилов — у него не было двух передних зубов после отходной в «Нерыдае»: «Братсы, швет!» Вспыхнул плафон в кубрике, но Володя был тут как тут, недаром на эсминце по тревоге он затемнял и герметизировал свой боевой пост. Четырёхлетняя военно-морская выучка сказывалась.

А звонок не унимается. В суматохе кто-то пытается одеться наощупь, кто-то и вовсе не соображает спросонок, из общего гама вырываются крики:

— Швет, вай шайтан, шве-ет!

— Что, где швед? Шведы?!

— Полундра, братва! Шведы напали! — Это над стихийной катавасией взмыл голосина Димы-бондаря, и баковая братия в подштанниках, похватав шкерочники, с рёвом вываливает на палубу, а там... А ни хрена там! Темно и тихо. Никого и ничего, не говоря уже о дымовых завесах и абордаже.

Старпом, почуяв неладное, включает в смятении прожектор и видит расхристанную толпу с тесаками, что колобродит обескураженно на палубе, перекидываясь непотребными репликами во взбудораженном недоумении:

— Ну, мля!

— Какого ... !

— ... ... ... , что за аврал?!

А старпом, тоже ничего не понимая, кричит с крыла мостика:

— Эй, вы что там, гренадёры? Да какой аврал, пяти утра нету!

И звонок смолк. А получилось вот что. На мостике, у машинного телеграфа, приделан откидной стульчик. Здесь же, на переборке, педаль авральной сигнализации, а звонки — колокола громкого боя — в коридорах жилых помещений. Старпом, устроившись поудобнее, затравился с рулевым и не заметил, как локтем утопил педаль. Шумит себе вентилятор гирокомпаса, и ничегошеньки на мостике не слышно. Так-то вот.

 

 

* * *

 

— Море, браток, оно вроде полюбовницы, да ещё какой! Оно тебя всего с потрохами забирает. Полегоньку-помаленьку, ан, глядишь, все соки высосало. И рад бы задним ходом отработать, когда всё осточертело, дак не получается. Куды там! И вместе уже не то, и бросить невмоготу. Но раз настрой сбит, начинаешь ты ждать. А чего ждать? Да что бы тебя подтолкнуло, коли сам не можешь развязаться. Ну ладно. Дождался ты, а радости и нету. Зато с виду прёт, будто ты теперь самый счастливый, кум королю. Хомут, слышь, скинул. А сперва, оно и правда, вроде как крылышки режутся. Свобода! Всё по новой. Замашки только старые, ага. И время по-другому пошло, и люди вроде не такие стали. Или ты уже не такой? Вот и получается, не взлетел ты и не упал, а так, завис. Ну и что, на сколько того заводу хватило? То-то и оно. А радости нету...

У меня, к примеру, как было? Семь годов отмолотил, другого будто и не знал, так втянулся. Приломались мы помалу и к Атлантике, дак вот опять за рыбу грОши: мы всё перевыполняем, а нам всё план накидывают. И пошло и поехало, а вкалываешь во всю ивановскую. Опять же Маша моя под руку зудеть стала. Короче, штой-то не то. Но креплюсь пока, виду не допускаю. Дак покоя-то нету! Настрой сбит, и всё тут. Вроде и сам не заметил, как поддавать начал. Э, думаю, пора на отстой. И сам, главное, тем думкам рад. Не по живому, значить, отдирать. По всему судить, оно и пора. Сёстры, слава Богу, замужем, свадьбы я им хорошие заделал, да, сами уже над маманей квохчут. Но жду. А чего жду, того и сам не знаю. Ага, и на ту беду не дали мне погулять. Только в отпуск ушёл, за две недели с береговым режимом стал обвыкаться. По ночам, правда, пугал свою, матерился во сне здорово. Не отошёл ещё. И вот тебе на! — вызывают в кадры. Двести десятый, как счас помню, на отходе, надо позарез и всё такое. Оно хорошо, когда нужен, когда просют уважительно, да больно забористо получается. Маруся в слёзы. Но сопли жевать уже некогда — собери-ка, говорю, мой сидор, ждут там мужики.

Ну вот, кажись, всё путём. Команда знакомая. Ладно, думаю, сдюжим, Павло, нам не впервой. Зато после рейса на всю катушку размотаю! На юга свою свожу, да ещё куда ни то закатимся. Настроился, короче, её кой-как успокоил. Отходим. А как створы прошли, на курс легли, тут мне как обухом по башке: шесть месяцев! Полго-ода-а!! Да разъедри ж твою в сороковую широту! Плакал я, веришь, как по себе-покойнику... Машу жалко, себя жалко, провались ты всё, думаю, и завались! Короче, весь рейс не работа была, одно мучение. Достал я себя.

А с приходом и заявление на стол: всё, отпахал своё, баста! Да, а что на берегу делать, ума не приложу. Вот. Машка на радостях от слёз не просыхает: «По-человечески поживём, Пашенька!» А я ей толкую, что по-человечески у меня тут не получится. Правда, она и тому рада, согласна куда угодно. Ну, судили мы, рядили, чего только не перебрали. И смех и грех, я ж от берега уже отломаный! Да и тут, рядом с базой своей, мне не климатит. Это только мозги сУричить1 . Пошептались мы ночью, молодость припомнили, какие лёгкие на подъём были, да и плюнули на всё. Во какой завод пошёл!

__________________________

1 С у р и ч и т ь м о з г и — флотский вариант выражения «пудрить мозги».

   С у р и к — грунтовая краска.

 

— Как это плюнули? — нерешительно встрял Попов. — На всё — это как?

— Эх, браток! — расправил плечи Кузьмич, подбоченясь.

— «Едут новосёлы по земле целинной», понял? Ну не мог я на месте сидеть, душу травить да ракушками обрастать. Чую, заглохну. Ну и завербовался в пиисят пятом, и рванули мы с Марусей в Барнаульскую область. Вся страна стронулась, а я что, не мужик? И моя не нарадуется, только б от моря оторваться. И её оно достало. Да, из своей Днепровки я её взял. Пока, слышь, дома жил, мелюзгу эту не замечал, а в отпуск приехал раз, другой, — а она! Ну, думаю, полный ход, тресковая твоя душа, пока не поздно. Если б тогда протабанил, увели бы, ты что! Хотя она, конешное дело, сама в мою сторону стреляла... «Поедешь со мной?» — «А ты думал!» Так и увёз.

Ну вот. Дали нам угол в бараке, зажили мы с Машей, как на первом году. И ей спокойно, и я, понимаешь ты, недели да сутки не считаю. К работе нам не привыкать, у обоих руки на месте. Топором и рубанком могу, кистью тоже, бондарил по малости. Так и ошвартовался в стройбригаде. Маша моя на стане кашеварила, а к ночи до своей усадьбы добиралась. Это я подшучивал. Развернулась она, как и не жила в городе. Цветы под оконцем посадила, картошки самую малость. Дак в степи что за георгины, ежели задувало как в море.

Ну, думаю, вот и тебе, Паша, пожить довелось. Меж нами всё как надо быть, что ещё? И море, веришь, с души спало.

Отпустило. Оно, конешно, всё внове кругом. Разрубил — и с концами. Так, чекушку когда пропустишь по редкости, затравишь мужикам што ни то, аж варежки поразинут, дак оно и ворохнётся. А моя уже знает, лаской берёт, пока дня два перемолчу после этого. Так и живём. Директор у нас крепкий мужик был, справедливый. За то ему и доставалось — чёрный из райкома приезжал. Стали в свои саманки перебираться из этих бараков. Он, конешно, хибара хибарой, дак зато свой! Ага. Обживаемся. И что ж ты думаешь, хватило меня на год. Как стало закручивать, да всё больше. Селёдка эта с треской снятся, промысел. Опять во сне штормую. Да... Притихла Маруся, на глазах вянет. А мне опять непокой. Что такое? Оно понятно, вольницы рыбацкой хлебнул, рубля редкого, да несчитанного. Дак нормальные-то люди живут, а тебе, думаю, што не живется? Нет, не могу больше на приколе. Сам себе дивлюсь: даже с кем когда разлаялся, и по тем тоскую как по родным. Всё из рук валиться стало. Как там Фёдор, Егорыч? Неужто забыли? И капитан с души не слазит: «Тебя, Павел Кузьмич, завсегда, — говорит, — возьму. Ты это поимей в виду. А что воротишься — зуб даю».

Кузьмич тяжко вздыхает, закуривает. Долго молчит. Настроение у него упало. Обидно будет, если уйдет, не договорит. Но с трудом, без настроя уже, он продолжает:

— А тут ещё смущать меня стало: что ж это мы с землей-то делаем? Ох и размахались, да всё не по уму. Подумай-ка: комбайнов два десятка — армада цельная! — прут колонной аж за горизонт, от светла до темна всего четыре гона получается. Как тут управиться? Воду, слышь, за пиисят километров бензовозами возят, только поспевай. И то обед сготовить да радиаторы залить. На сторону ни-ни! Да тут ещё студенток понагнали, а им же, городским, всю уборочную без воды — каторга. И вот, к примеру, выпадает один «корапь степей» из колонны, другой; а пока летучку за коленвалом погнали, им что главное? Она ж на подручной вахте, солому, стало быть, отгребает — одни глаза блестят. Давай комбайнёра молить. Ну, он-то сперва поломается. Надо ж форсу набить! А красная тут этому цена — полведра воды горячей из радиатора. Вот она за копёшкой обмывается, вся щасливая, а он за другой уже копытом бьёть, жеребец. Ну, это ладно. Это по жизни. Все мы в молодости хороши — только до пояса человеки. — И дребезжащий хохоток Кузьмича выдаёт, надо полагать, смиренную уже солидарность с таким основоположением.

— Так что, это и смущало?

Но убогая шутка благодарного слушателя Кузьмича не сбивает.

— Да што это! Говорю ж тебе, размахались по-дурному, когда пахали да сеяли. А кинулись убирать — и невмоготу: на току зерно горит, а комбайны по снегу-то гребут и гребут. И всё одно не успеть. Не по-людски как-то — на корню под снег пускать. А сколько ж пускали!..

Не-е, думаю, не про меня это. А и море — вот оно, за горло берёть, и всё тут одно к одному, как назло. Созрел Павлуха! Ну, сорвался после уборочной на неделю. Моя — отговаривать, а я её в охапку и с собой, ага. Значить, прилетели. Машу к соседям бывшим, пускай стол готовят. А сам в порт. Стою, глаза сырые. Наглотаться не могу. Тут и порешил. Дом сторговал да поехал там расхлёбывать. Хорошо, директор такой, понял. Только я про себя понять не могу. Полтора года подсыхал, да не моё это уже. Хожу вот, пока врачи выпускают. Н-нда... Вона где болезня-то морская. Настоящая!

Дак опять, слышь, незамога получается. Там-то я наглядемшись, вот и думаю: это пока штанами ловить можно, а дальше, дальше-то что? Мы ж больше гадим, чем берём. Эх, мать твою растуды!

 

 

* * *

 

День шестой.

Что это за феномен — флотский юмор? Стариков послушать — так живот надорвёшь. Лапы у якорей подпиливали? Подпиливали. Уголь в мешках таскали стармехам на анализ? Ещё как! А кнехты кувалдометрами осаживали? Да за милую душу!

Вот и второго штурмана угораздило. Поднимается пеленг брать, а на куклах первая в рейсе знаменитость. Слышал, что матрос новый, а кто и откуда, как-то не донеслось. Вроде спит. Назавтра — снова как неживой. Такое с ним стало — мама миа! — глазам больно. Вот, кажется, без бинокля видно, как душа его перемученная поверху порхает, только распроститься со всем, что от него осталось, не может, бедная. Душа всё-таки.

Видит второй — совсем затосковал мужик. На третий день не выдержал. Дай, думает, подкочегарю его. Пусть подёргается, ему же злей-веселей. Если хоть чуть разлыбится, значит, свой. Если не раскусит или обидится — банан зелёный. Ну а если пошлёт... на хутор бабочек ловить... Э-э, была не была!

— Привет новым кадрам! Ты что такой зелёный? Укачался, что ли? Во даёт! И никто помочь человеку не хочет. Эх, народ! Слушай, хочешь завтра встать? — Смотрит, тот и локаторы навострил. Можно дальше вешать. — Тут, я тебе скажу, только один верный мэтод, но зато сразу — и наповал!

Больной-больной, а скумекал:

— За борт, что ли? — И странно так говорит, будто уже прикидывал такой вариантец.

— Да ты что! Туда все ещё успеем. Тебя как зовут? О, мы же тёзки почти. А я Витёк. Ну вот, слушай и внимай, Виталик, пока я на вахте. Ты Варфоломея нашего видал?

— Ну, видел.

— А что у него на шее, видал?

— Э... ошейник, а что?

— Ой, бабоньки, держите меня все пятеро! Ну уморист! Где это ты встречал кота — и с ошейником? 0бруч это, медное кольцо, понял? Объясняю последний раз. Для сугубо безграмотных в науке и технике. Бз-взд-мэзд-но! Вот ты мне скажи: ты хоть раз заметил, чтоб ему схУдилось, поплохело? Нет! В качку жрёт за милую душу, будка — во! И все баллы ему нипочём. А через почему? Вот в кольце-то всё и дело. Без него кот на пароходе совсем доходит, даже шерсть вылезает. Мы же в железной коробке все, понял? Ну, я тебе физику объяснять не стану, а если на пальцах, то вредные воздействия всех электромагнитных полей уничтожаются в замкнутом контуре. Пан розумие? Локатор, генератор, радиоаппаратура — это всё разные поля. Соображаешь?

А тот головой чуть в сторону качнул — и глаза закрыл, мученик. Витёк, конечно, Миколу Морского помянул и Пресвятую Богородицу не забыл, после чего сжалился:

— Эх ты! Деревня флотская... Ладно, вот пеленг возьму, выручу. Магарыч с тебя в порту!

Взял он свой пеленг, смайнался на ботдек, прихватил там ржавый обруч от рассохшейся бочки да и напялил его на жертву вредоносных полей. То ли тому всё равно уже было, то ли он готов был поверить и в силы небесные, только так и остался лежать. В надежде и ожидании. И руки на обруче этом сложил, хоть отпевай. А у второго вахта.

Потом старпом заступил, поднялся, так его чуть кондратий не хватил со смеху. Зато Кузьмич со штурманом полрейса не разговаривал.

 

 

* * *

 

Вот и всё.

Осталось продержаться одну ночь. Завтра его в грузовой сетке перебросят с борта СРТ-4203 на плавбазу, где ждёт медицинский уход, покой и обратный путь. Горький путь, на щите...

Он живо и мучительно представлял это по рассказам Кузьмича, которому так и не рассказал о себе. Стыдно было. И только одного не мог он представить: как будет прощаться со своими, что им скажет. Да и что тут говорить? Какие слова могут выразить всё, что перенёс, передумал и прочувствовал он в своём первом выходе в море, которому суждено стать и последним? Нет у него таких слов. И только Кузьмичу, как своему поверенному, обещал он, не вдаваясь в подробности, что не придётся тому пожалеть о великой своей заботе, что впредь, на берегу, он уже не укачается и не ошибётся курсом: «И запомню, Павел Кузьмич, и другим расскажу!» На что тот незлобиво пробурчал: «Жисть, браток, она покажеть».

Да, так получилось, что моря он толком и не видел, как не видел и первого вымета, не бросал он за борт серебристую мелочь и не стоял по пояс в живом серебре, но не покривил, нет, не покривил он душою, когда, сдерживаясь, прощался со своими — да, своими! — у борта плавбазы, с которой по трансляции звучала их песня: «Солёные вол-ны, солёные дни-и, а в небе горит, горит, горит звезда рыбака».

— Ну... Не поминайте лихом, мужики. Простите, что так вышло. Должник я теперь. А вообще... Не знал я вас, оказывается. И мало вам ещё платят!

На безжизненном лице его проступил слабый румянец. От волнения он взмок. А рыбаки, совсем уж вышибая из него слезу, подходили с немудрящей виноватостью в глазах, словно каждый хотел сказать, что вот, мол, Петрович, ты уж нас того... тоже прости, что так получилось. Кузьмич прощался последним. Положил руку на его плечо, глянул строго в глаза: «Ну, дальше сам держись. Выше кливер!» И махнул лебёдчику: «Вира помалу!»

Да что же это за люди такие!

Или это море так человека высвечивает?

Что за власть у него великая?..

 

Борт т/х «Костино»

 1    2    3    4

«А в небе горит...»  — «Лапушка»«Ты разбудил меня»«Надо мной твои валькирии»«Линия сердца»

Стихи — «Искус воскрес». Поэма-мистификация.

Блог любовная Магия и Магия любви gadanie-natali.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com