ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


Содержание раздела

АЛЛЕЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

Повесть-этюд

Она не знала, почему надела именно эти туфли. У них был острый лакированный носок, и она поймала себя на мысли, что ей нравится опускать блестящий лак прямо в самую глубину дождевой лужицы. Просто нравится — и все. Как маленькому ребенку.

Она и не заметила, как стала улыбаться этой, внезапно пришедшей в голову, мысли. Потом одернула себя. Нахмурила лоб, задумалась. Глубже засунула руки в карманы плаща. Но, пройдя шагов пять, снова шаловливо направила лакированный носок в мимолетный след только что налетевшего на город дождя. Поддела им, легко, шутя, пятипалый кленовый лист. Он тотчас прилип к туфле тяжелой, мокрокрылой бабочкой. И тут она рассмеялась. Неудержимо. Звонко. Как ребенок. Потом смех плавно перешел в рыдания. Редкие прохожие оглядывались на нее, но полностью разглядеть женщину в светлом плаще, с капюшоном, вытирающую слезы — или дождевые капли? — с лица совершенно по-детски, ладошками, им не удавалось: мешала сброшенная с небес прохладная вуаль из редких капель, от которой хотелось убежать подальше и поскорее в уютное, домашнее тепло.

 

* * *

Ей спешить было некуда. Ее опустелой душе никуда не хотелось. Еще пару часов назад она была счастлива. Безмятежностью неведенья. Спокойствием бытия. А теперь — небо раскололось надвое. И одна часть ее мира взлетела вверх, словно яркая, длиннохвостая птица Колибри. Да, да — колибри! В ее представлении, именно колибри всегда жили в раю и являлись воплощением истинного чуда и счастья. Чуда и счастья ее Бытия, которое пару часов назад вмещало в себя все краски и звуки мира.

Вторая же половина жизни неудержимо падала вниз, распластанной тяжелораненой сорокой. Черно-белое оперение птицы тускнело, сливалось в одно мутное, нечеткое пятно, в угоду ее воображению. Оно всегда было странным, ее воображение. Рисовало прихотливые образы. Слишком прихотливые. Они просились на бумагу, и линии рисунка то и дело смешивались с легкими строками стихов. Рождался странный альбом, рассыпающийся на листочки. Он, смеясь, называл его «салонным, дамским баловством». Она никогда не знала твердо, нравилось ли ему все это: ее ночные бдения с карандашом и книгой в руках, задумчивость, капризная, изумляющая легкость пера, смены настроения.. Скорее наоборот, где-то внутри себя, подсознательно, она понимала, что всегда раздражала его. Всем, что только было в ней. Он предпочитал в женщинах спокойную обычность. Может быть, даже банальность. Предпочитал тому яркому, непонятному, детскому, неспокойному, завораживающему, что было рядом. Что было — ею. Что являлось самою ее сутью.. Но явно, открыто своих предпочтений Он не выказывал. Целых шесть лет. До того самого момента, когда она, неожиданно вернувшись домой, застыла в дверях. Услышав в глубине квартиры смех. Чужой смех. Смех женщины. Смех счастливый, полный спокойствия и довольства истинно женской властью. Властью чарующей. Властью плоти.

Она замерла в тот момент. Не могла двинуться с места. Перестала дышать. Легкость шага стала неведома ей, но она остро почувствовала, каково приходится каменным изваяниям, идолам, памятникам... Воображение опять играло с нею. На этот раз — зло. Она сквозь невероятную боль в ногах — их внезапно свело судорогой — все же сделала несколько шагов. Застыла в дверном проеме. Такая знакомая комната. Опавшие лепестки розы на полу около низкого, резного столика. Неплотно задернутые шторы. Два неясных, томных силуэта на белых простынях. Один из них знаком до боли. Другой.. Она лишь успела заметить, что у женщины были длинные волосы. Рыжие, такие ослепительно рыжие, будто к ним прикоснулось солнце! Захотелось зажмуриться. Глазам стало больно. Душе стало больно. Что то зажглось факелом внутри. Она опустила глаза вниз. К лакированным носкам своих туфелек. И тут вдруг заметила на полу белые пятна. Нет, нет, это были не пятна. Листки ее альбома. Карандаш, остро заточенный, тоже валялся на полу. Рядом. Выпал из альбома, когда его небрежно раскрыли. Один из листков отлетел ближе к порогу. Она медленно наклонилась и подняла его. Сквозь отвратительно-горькую соль слез смогла прочесть только две первые строки, на скользком, гладком листе:

 

«Непрошеная боль — любовь.

Мне кажется криком чайки»...

 

На нижнем краю листа бушевали волны моря, резко очерченные карандашом, а над ними парила чайка. Парила надломленно, ведь птица была ранена.

Смяв листок в руке, она подавила рвущийся наружу крик. Не сердца. Души. Тоже смертельно раненной. Кашлянула. Два сплетенных страстью тела мгновенно замерли. Один силуэт поспешно отделился от другого. Знакомый до боли силуэт: мускулистый торс, сильные руки. Они умели быть очень нежными, эти руки. Правда, никогда не дарили ощущения полета. Странно, почему? Она подумала об этом только сейчас. Закусила до крови губу. Он приближался к ней: гибкий, темноволосый, обернувшийся простыней, словно древний римлянин. Он и походил на него.

— Тебе идет! — слышать свой голос со стороны ей казалось странным. Она улыбалась. Оказывается, свою улыбку можно услышать и даже — ощутить на вкус. Нежный, не острый. Горько-соленый. От такой улыбки внутри всегда возникает странное чувство голода. Сосет под ложечкой. А губы ведет судорогой — чертою. Но это все — неважно. Главное, что не видно слез...

— Послушай, я хотел тебе давно сказать, — его голос нехотя плывет к ней, как сквозь толщу морской воды. Она встряхивает головой. Вздергивает вверх округлый подбородок.

— Не нужно. Я все вижу. Женщины твоего любимого Древнего Рима тоже были рыжеволосыми.. И белокожими. — Все еще улыбаясь, и прямо, не согнув спины, она наклоняется к порогу: подобрать листок из альбома. На самом же деле ей хочется упасть на пол, кататься по нему, кричать, зажмурив глаза и заткнув пальцами уши. Кричать от боли. Кричать, не останавливаясь. Но она продолжает спокойно:

— Правда, это были не плебейки. Патрицианки.

И тут же отчетливо видит внутренним, боковым зрением, как вспыхивают от ярости, суживаются, холодеют до льда темно-ореховые, обычно теплые, словно вино, зрачки его глаз. Он напряжен. Словно готовится к прыжку. Уловив эту внезапно вспыхнувшую искру ярости, она поспешно разжимает костяшки пальцев, стиснутые до боли.

И, резко повернувшись на каблуках, идет к дверям. Сквозняк раздувает полы ее плаща, как серый, тугой парус... Она летит по ступеням лестницы вниз, через две-три ступени. Не оборачиваясь. Скорее прочь, скорее!

 

* * *

Солнечный свет ярок и ослепителен, но через несколько секунд или — вечность? — синева неба растворяется в сером одеяле туч. Начинается дождь. Он плачет вместо нее редким, холодным, прозрачным жемчугом капель. Желтые листья, нарядными фонариками проглядывающие сквозь темную еще, совсем не осеннюю, зелень крон, отряхиваются нервно, длинными, тягучими бисеринками воды, и плавно ложатся в блестящие следы дождя. Тонут в них... Словно маленькие кораблики, огоньки, ладошки, парашютики. На какие-то доли секунды выплывая из пустоты огнедышащей, давящей ее боли, она замечает, что привычно подбирает синонимы к словам, из которых обычно складывались первые строки ее стихов.

Странная, смешная детская слабость! Мгновенно, словно вспышкой, озаряется ее память видением маленькой большеглазой девочки в капроновых оранжевых бантах, кончиком лакированного сандалика пробующей глубину дождевого озера во дворе. На миг она забывает о тоске, сжимающей ее душу тисками холода, и повторяет тот, давний жест маленькой озорницы, согревая лицо тихой улыбкой. Мочит в крапинке дождевой слезы кончик «взрослой» лакированной туфельки. И смеется, смеется... Но, внезапно, ощутив, что продрогла, поднимает выше ворот плаща, прячет в рукава тонкие пальцы рук и, словно взъерошенный воробей, присаживается на одну из скамеек вдоль длинной дубовой аллеи. Скамейка чудом не намокла: желто-зеленая пышная крона дуба трепетно охраняет ее от бисера, сыплющегося с небес...

Подставив ладонь, она ловит одну каплю, озорно просочившуюся сквозь пышный шатер листвы. Ей внезапно думается — резко, до горечи, — что капля также одинока, как и она! И даже миллионы капель, падающих рядом с нею, капель — сестер, не сольются вместе, в единое целое. Каждая из них, миллионов, сотен миллионов бисеринок, одинока по своей сути... Как и она, сидящая здесь, на этой скамейке. Ее жизнь раскололась надвое всего несколько часов назад. Она стала миром, полным одиночества. А, впрочем, может быть, она всегда им и была? И наполненность жизни, которую она всегда ощущала прежде, держа за руку любимого, была на самом-то деле всего лишь — колеблющимся миражом? Мысль это, ярко, нервно вспыхнувшая в мозгу, столь ошеломила ее, что она в ужасе прижала ладони к горлу. Ей показалось, что дыхания — не хватает. Что сердце перестало биться, что она уже умерла и плывет легким семенем одуванчика в звенящей пустоте. Над серой пеленой Вечности, наполненной редкими холодными каплями. Слезами дождя.

 

* * *

...Потом целую длинную, нудную неделю она тщетно пытается выветрить тонкий аромат пыли и ветоши из квартиры, спешно оставленной неряшливым жильцом-студентом: освежает зеркала, моет посуду, натирает слегка потемневший и скрипучий паркет, перебирала бумаги в шкафах, переставляла на полках книги. Иногда из томиков с пожелтевшими страницами выскальзывают засушенные листики, поблекшие цветы. Не долетев до пола, они рассыпаются в хрупкую серо-зеленую пыльцу, хранившую какой-то странный аромат — не то луга, не то лета.. Но какого лета? Лета этого года или — минувшего? Или вообще — пролетевшего век-два назад? Она не знает.Она так мало знает о сестре бабушки, оставившей ей два года назад свою квартиру, наполненную старинными хрупкими статуэтками, зеркалами, вазами и книгами в наследство! Полина Аркадьевна — веселая, кареглазая старушка встречала «внучку-племянницу» ( все время смеясь над тем, что не может точно определить как называется это родство!) постоянными шутками и неумолчными легкими рассказами о своем давнем, романтическом прошлом. Прошлом, в котором она слыла «красавицею неописуемой, вот только жаль, иногда ей страшно докучал нервный тик!» Тетушка мало и скупо говорила только о своем сегодняшнем, настоящем одиночестве. Одиночестве, иногда разделяемом с пичугами, залетающими на балкон в поисках семечек, крошек или случайного древесного жучка меж старыми рамами.

Балкон выходит на большой, полузаросший больничный парк. Парк красив даже и, тяжелой, угрюмо-дождливой осенью. Красота его, конечно, так же чахла и болезненна, как и внешность тех, кто в нем иногда прогуливается — группами или поодиночке. Женщины в теплых кофтах поверх байковых халатов, мужчины, в вытянувшихся на коленях домашних пижамах и спортивных куртках... Как она заметила. женщины, сбиваясь в пугливую группку-стайку, всегда о чем-то переговаривались, негромко, вытягивая вверх странно исхудавшие, словно цыплячьи, шейки и выплевывая из бескровных ртов шелуху семечек или сминая в пальцах блестящие фантики карамелек. Мужчины же, оглядываясь на широкую аллею, ведущую к больничному крыльцу, подпираемому двумя аляповатыми колоннами, выкрашенными в ядовито-оранжевый цвет, нервно вытаскивали из карманов тонкие палочки сигарет и вскоре выпускали из себя замысловатые струйки, колечки дыма Колечки те были неправильной формы: искривлены и тонки, сигареты выпадали изо ртов курильщиков, и они сгибались пополам — не то от боли, не то от кашля, взявшего их в свои крепкие объятия...

Только один человек всегда как-то странно выделялся из общей массы гуляющих в хрупкой осени людей. Присев в сторонке, на скамеечке, он все время старательно что-то вырезал перочинным ножиком из сучков или кусочков коры. Как ребенок, он набивал полные карманы листьями, часто мокрыми от дождя и изморози, а потом подолгу раскладывал их на скамье, отбирая неповрежденные, яркие, многоцветные. Он вертел их перед собою, как зонтики, но будто бы смотрел мимо них, и они все время выпадали из его тонких белых пальцев. И он не наклонялся — поднять их. О чем-то думал. Поправлял берет на голове: старомодный, фетровый, со смешно торчащим вверх темным хвостиком. Плотнее запахивался в замшевую куртку. Наверное, зяб. Иногда ей казалось, что он смотрит на ее окна. Однажды даже она решила, что он махнул рукою в ее сторону и приветливо улыбнулся. Слегка, потому что гримаса боли тотчас исказило его лицо. Конечно, ей все это показалось! Человек с букетом осенних листьев никак, никак не мог разглядеть ее из дали больничного парка! И все же, почувствовав какую-то неловкость, смутную тревогу она тогда отошла от окна...

 

* * *

Но на следующее утро он помахал ей рукою снова. И, собрав огромный букет из листьев клена, разбросал его по скамейке, сложив большое красно-желтое сердце — ожерелье.

А потом неожиданно поднял голову и улыбнулся. Кивнул. Словно приглашал на свидание.

Она опять испуганно отступила от окна. Зеркальная гладь стекол словно предохраняла ее от чего-то. От самой себя? От страха нового предательства, непонимания, новой заброшенности? Она не знала. Ничего не знала. Боялась и гадать и угадывать. Но искра тепла была так нужна ее озябшей душе! И, не понимая до конца, что делает, она накинула на плечи плащ, на голову — шарф, перепрыгивая через одну ступеньку, побежала вниз по лестнице...

Ворота в больничный парк были открыты. Человек в замшевой куртке и смешном, почти детском, берете легко поднялся навстречу.

— Спасибо. Не думал, что вы решитесь спуститься...

Он слабо пожал ее намокшие пальцы. С утра опять противно и холодно моросило.

— Кто вы? — недоуменно произнесла она. — Почему вы все время смотрите на мои окна?

— Это окна Полины Аркадьевны, — спокойно произнес человек в берете.

— Вы знали мою тетю? — ахнула она и поднесла руки к горлу, как бы желая защитить себя от чего-то..

— Да. Она лечилась здесь... Я частенько навещал ее. Провожал до дому. Я живу в сторожке дворника.

— Вы — больничный служитель?

— Нет, я — художник. Но и метлой иногда черчу узоры. Когда у дворника запой. — Он невесело рассмеялся. — Мне еще помогает больничный санитар. Территория большая, не справляюсь!

Она смутилась, сама не зная, почему. Ее щеки предательски запылали румянцем:

— Я не хотела вас обидеть... Просто я вас не знаю, и все это — странно. Тетя не говорила мне о вас ни слова! Никогда! — пробормотала она слегка раздраженно.

Человек в берете пожал плечами, сжал худые пальцы в кулак:

— Полина Аркадьевна и вообще-то была особою довольно скрытной. А потом, знаете, боль, которая постоянно грызет изнутри, не всегда располагает к душевным излияниям..

— Да. Ей было нелегко, наверное. Последние два года я редко навещала ее. У меня были личные проблемы, дела...

— Счастливые? — человек в берете взглянул на нее с мягкой улыбкой...

— Да. — снова удивилась она. — Откуда вы знаете?

— У вас тогда начался бурный роман, и вы собирались менять личную жизнь.. Вам было не до болячек тетушки. Не волнуйтесь, она на вас не сердилась. Она была мудрой женщиной. Очень мудрой. Она называла любовь «ударом молнии» и говорила, что часто человек бывает ослеплен ею, теряя чувство реальности... А по моему, любовь — это солнечный свет. Мгновенное проникновение луча в душу. Но если луч этот холоден и к нему примешиваются черные тени, от него нужно отстраниться, не дать ему проникнуть в свое сердце.

— Любовь — это боль. Или временное умопомрачение. Я жалею, что была безумна столько времени. — Она смотрела вдаль, на деревья, отрешенным невидящим взглядом, ее руки засунутые в карманы плаща сжимались в кулаки. Непроизвольно.

— Сожалея о прошлом, мы не можем прикоснуться к будущему, — произнес «осенний художник». Она удивилась про себя, как легко пришло ей на ум это прозвище... А еще удивилась тому, что он не стал переубеждать ее. Спорить. Они просто шли по аллее, усыпанной мокрым ковром листьев. Он осторожно поддерживал ее под локоть. И она не заметила, как пальцы ее разжались и даже чуть согрелись в глубине плаща. Она отвечала на его вопросы. Задавала вопросы ему. Бесхитростные, легкие и сложные одновременно. Он рассказывал ей о том, как впервые в детстве взял в руки зеленый карандаш и выкрасил им облако. И очень удивился, когда взрослые стали смеяться над его рисунком и объяснять, что не бывает таких облаков!

— Я-то знал, что бывают! — добродушно повествовал он. — Я видел их в снах. Но я не хотел спорить со взрослыми. Просто плакал в подушку по ночам...

— А я знаю, что бывает тройная радуга! — неожиданно обронила она — Но мне мало кто верит. — тут она улыбнулась. — Только маленькие дети!

— А я знаком с одной девочкой, которая четыре раза в своей маленькой жизни видела тройную радугу. — Лицо художника внезапно стало грустным, резко обозначились складки около крыльев носа и верхней губы. — Хотите и вы с нею познакомиться? Она будет рада. Любит новых людей, общение. Вы, наверное, ей понравитесь. В вас есть что-то детское...

— Откуда вы знаете?! — оторопев от изумления, она даже остановилась.

— Да вы же сами недавно сказали! Ваша туфелька сегодня пробовала на вкус лужу. Знаете, есть такая порода: люди-дети. Это как дар, талант. Искра детского восприятия в них никогда не затухает. Когда они смотрят на мир, то могут увидеть радугу во время грозы, пышное дерево в сухом сучке, благоуханную розу в заросшем крапивой шиповнике.. Как в сказках великого Ганса... Вы помните, он один-единственный знал, что из дров могут вырасти кусты роз. И что в лепестках этих роз часто мирно живут маленькие волшебники — эльфы. Ему одному они пели свои чудные песни. Его ухо слышало их...

— Да, знаю. — Она как-то невесело усмехнулась. — Но мне всегда говорили, что тройная радуга — «болезнь, инфантилизм, розовые очки».

— Не скажите! — тихо возразил художник, осторожно пожимая ее локоть. — Кажется, дождь утих...

— Эта малышка — ваша дочь? — спросила она, стараясь попасть в такт его шагам. Получалось. Она заметила, что ее новый знакомый идет медленно, словно экономит силы.

— О, нет! — он улыбнулся тепло. — Мой сын уже совсем взрослый. Живет в другом городе. Учится в институте. Пятый курс. Мы с женой давно расстались. Максиму было пять лет. Его потом усыновил другой человек. Я стараюсь не напоминать ему о себе. Иногда что-то сообщает жена. Мы в хороших отношениях. Внешне.

— Почему же вы согласились на усыновление?? Ведь это — ваш сын?! — В ее голосе звучало искреннее недоумение.

..................................................................

 1    2    3    4    5

«Вы действительно — Мадам...», маленькая повесть.

«Карандашный штрих», рассказ.

Историко-биографические очерки — Художественная проза

Стихи

«Жизнеописания» Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Ремонт электродвигателей в воронеже перемотка электродвигателя цена в воронеже. . Wouxun kg-uv6d купить. Обзор двухдиапазонной рации wouxun www.helloradio.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com