ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


Содержание раздела

АЛЛЕЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

 1    2    3    4    5

..................................................................

— Здравствуйте! — сухо поздоровалась женщина с феном. — Мне некогда. У меня голова мокрая. Извините. Что вы хотели? Не припоминаю, чтобы мы были с вами знакомы...

— Не задержу вас, Кира Михайловна. — она перебила ее вопросительную интонацию. — Я от Лики. Она вспоминала вас перед... — ее голос сорвался. — Просила передать, что очень любит.

— Это все? — голос женщины звучал холодно. — Спасибо. Я собиралась позвонить ее врачу на той неделе. Надеюсь, ей не хуже?

— О, нет, нет! — она отошла к лестнице. — Теперь ей хорошо. Совсем хорошо.

Рыжеволосая красавица пожала плечами.

— Что же! Ее отец будет рад. Только, предупреждаю вас, передайте ему, что я не собираюсь брать девочку к себе! У меня нет условий для этого. Времени — тоже. Я только недавно устроила свою личную жизнь и не хочу опять все разрушить. Если теперь нет бабушки, можно, в конце, концов, нанять сиделку, няню.. Или вас уже наняли? — рыжеволосая дама надменно, оценивающе прищурилась. — Сколько же вам платит капитан дальнего плавания?

В воздухе повисла неловкая тишина. Она, наконец, собралась с силами.

— Знаете, я бы согласилась быть около Лики и бесплатно. Посчитала бы за большую честь.

А — а! — красавица цинично хмыкнула. — Метите на роль мачехи? Поздравляю.

— Спасибо. Вот, возьмите. Здесь ряд и номер могилы, — она протянула руку с бумажкой. — Знаменское кладбище. Лика умерла неделю назад. Ее похоронили рядом с бабушкой. Извините, я долго искала вас. Ездила даже на старую квартиру к вашей тете. Но никак не могла и вообразить, что знаю ваш адрес наизусть. — Она усмехнулась побелевшими губами.

— Мы разве знакомы с вами? — ошарашенно пробормотала рыжеволосая капризница. До нее, похоже, еще не дошел полностью горький смысл услышанного. — Я вас не знаю!

— Я — бывшая жена Кирилла Сергеевича. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. — Она чуть помолчала. — Да и никогда не имело, пожалуй. Знаете, а я вам благодарна!

— За что? — глаза Киры полнились слезами, выкатываясь прямо на щеки, но она не могла скрыть удивления.

— У вас была замечательная дочь. Я так рада, что познакомилась с нею. Только благодаря Лике я и узнала, что значит — по настоящему любить... Но если бы не вы, Лики бы никогда не было на Земле. Так что — спасибо вам... Прощайте.

Каблуки ее дробно застучали по лестнице вниз. Она больше ни разу не обернулась, хотя слышала позади себя странные звуки, похожие на сдавленные рыдания... Потом хлопнула дверь и все стихло. И только выйдя на улицу она вспомнила про Коломбина. Но возвращаться не стала. Плохая примета.

 

* * *

— Похоже, тут тебе будет лучше! — Она посадила Коломбина на спинку дивана, поправила сползший плед. — Следи за пастушками на подзеркальнике. Хоть у них и нет трубочиста, но вдруг вздумают убежать за осенними листьями, мало ли! Остановившись в дверях, она окинула взглядом уютную комнату в неярком сиянии лампы.. Кажется, ей — таки удалось навести порядок, расставить по местам гномов вырезанных из крохотных кусочков древесной коры, пристроить на нижней полке книжного шкафа слегка потрепанные альбомы по искусству, вставить в подсвечник лодочку, вырезанную из коряги крохотный кусочек цветной гелеивой свечи и зажечь его. Мягкие тени заплясали на потолке., причудливо изогнув ветви пышного рябинового букета в расписной гжельской вазе на столе, покрытом старинной ажурной скатертью. С огромной фотографии в овальной ореховой оправе, рядом с вазой, смотрели на нее широко распахнутые, слегка удивленные глаза Лики. Мягкие пепельные кудри рассыпались по ее плечам, на губах порхала чуть странная улыбка. Отрешенная, лукаво — печальная, удивительная для девочки ее лет. Слишком мудрая. Она задержала взгляд на фотографии, поднесла руку к горлу, тихо прошептала:

— Как мне грустно без тебя, милая! Одиноко.. Тебе нравится здесь? Видишь, Коломбин не озорничает. Он как-то притих совсем... Не привык еще, что ты — далеко. Зябко что-то.. — она охватила локти руками. Пойду я, поставлю чай. Уже почти пять. Длинный сегодня был день...

 

* * *

На кухне она долго звенела посудой, — потому не сразу услышала дверной звонок. А услышав, удивилась:

— Кто бы мог быть? Счета принесли, редакция закрыта.. Не Ольга же, неугомонная подружка из Измайловки прибежала под вечер? — бормотала она вслух, накидывая на плечи яркий платок — «хохлому».

— Вам кого? — Она приоткрыла дверь. И тотчас осеклась. Высокий человек в капитанском кителе, с шинелью сине— золотистого цвета, перекинутой через руку с небольшим кофром смотрел на нее огромными, темно— зелеными глазами. Совсем как у Лики.

— Простите, — человек кашлянул смущенно. — Вы Ирина Александровна Ратманова? Мне в больнице сейчас дали ваш адрес.

— Проходите, Павел Дмитриевич! — Казалось, она совсем не удивилась непрошенному гостю — Вы как раз к чаю.

— Я был на кладбище. Потом заехал сюда. Мне нужно было увидеть вас — Зеленые глаза потемнели до малахитово-черной пустоты.

— Я знаю. Хорошо, что вы пришли сразу, не стали даже звонить. Проходите. — Она указала рукою на дверь в комнату. — Сейчас, я принесу чаю. Вы как будто озябли?

— Да, есть немного. — человек в кителе пожал плечами. — Хотя на улице вроде бы тепло...

— Это, должно быть, нервное. — Она печально улыбнулась. — Могу предложить немного коньяку..

— Было бы славно! — извиняющимся тоном произнес гость и добавил тихо: — Кира даже не захотела съездить со мной.. Когда я пришел, она с... молодым человеком... с мужем, то есть, кажется, собиралась в театр... Она сказала, что вы были у нее, но не оставили адреса. Хорошо, что в больнице все знали вас, и то, что вы живете неподалеку.

— Да. Мои окна выходят прямо на больничный парк. — Она ввела гостя в комнату. — Вы устраивайтесь здесь, я сейчас. Осмотритесь пока...

Когда она вошла с чайным подносом, Павел Дмитриевич сидел около стола, взяв в руки портрет дочери, и что-то тихо шептал, гладя пальцами стекло. На тихие ее шаги он тотчас обернулся., пружинисто вскочил:

— Вам помочь?

— Ничего. Только вот те бокалы в шкафу. Спасибо. Я взяла это фото в вашей квартире. Мне не хотелось расставаться с Ликой. Вы можете забрать его с собой, если хотите.

— Пусть останется у вас, — бокалы тонко звякнули в его руке. Он откупорил бутылку. — Только расскажите мне о ней. Все. Все до последней мелочи. Вам не будет трудно?

— Я постараюсь, — она присела к столу, сцепила пальцами шаль на груди, пробуя на язык янтарно-коричневую жидкость. Она жгла горло. Внутри разливалось приятное тепло..

Он выжидательно смотрел на нее, его глаза мерцали темно-изумрудной искрой. Один раз ей даже показалось — слезой, она испуганно моргнула, вздрогнула. Слеза не выкатывалась. Взгляд просто мерцал влагой: глубокий, внимательный, серьезный. Горький... Ей почему-то подумалось, что именно так он и мог смотреть на Лику, когда она танцевала... Разве, что тогда на лице его играла улыбка. Теплая, любящая... Когда она начала рассказывать, то внутренне силилась вызвать к жизни эту улыбку, или хотя бы — подобие ее... Но это ей так и не удалось. Во время ее рассказа Павел Дмитриевич лишь хмурился, сдержанно-нервно покашливая. Взяв в руки бокал, отошел ко окну. За ним уже мягко густели сумерки... Произнеся негромким хрипловатым шепотом то последнее, предсмертное, что говорила ей Лика, она закрыла лицо ладонями. Плечи ее дрожали, она силилась прийти в себя. Он подошел сзади, плотно окутал ее платком, коснулся безвольной, мягкой кисти сухими, словно от жара, губами.

— Ирина, милая, спасибо вам... Эти слова так нелепы. Так смешны, по сравнению с тем, что вы сделали для Лики. Но что мне вам сказать? Я не знаю. Простите.

— Да ведь и я не знаю, как утешить вас! — в замешательстве она принялась переставлять на столе чайную посуду. Мягкий огонек свечи-лодочки затрепетал от ее движений.

— Не надо утешать. Чтобы привыкнуть к Тени, нужно какое-то время. Так говорит Восток.

Она вздрогнула, покачала головой, прошептала яростно:

— Никогда не привыкну! Ни-ко-гда!! Лика была лишь маленьким восьмилетним ребенком. Она не сделала никому зла! Почему так случилось? В моем бытии больше ошибок, горечи злобы. Почему — не я? — она бессильно разжала пальцы, обняла ими плечи.

— Не знаю... — Павел Дмитриевич вздохнул. — Я сотню раз задавал себе тот же вопрос. Когда мы с Кирой поженились, не было никого счастливее нас. Жизнь казалась праздником. Мне нравились все ее капризы, все ее сумасбродные желания! Полтора месяца моего отпуска мы провели на море, потом я ушел на четыре месяца в плавание. Вернулся, и мы с Кирой стали ждать Лику. Точнее, она одна. Я, побыв с нею три недели, снова ушел в море зафрахтованным рейсом: ребенку нужно было многое: квартира, няня... Так мне казалось. Это потом я понял, что на самом деле нужно было малое: я, Кира, бабушка... Но я был моряком. Это была моя профессия, море жило в моей душе, как я мог оставить дело, которым дышу? Да Лика никогда и не просила меня об этом. У нее самой в глазах плескалось море. Она безумно радовалась любой безделушке, кукле, что я ей привозил, моим рассказам, теплу моих рук... Кира... С Кирой все было не так. Она не умела заботиться, восхищаться, просто — любить. Не меня. Зачем именно — меня? Я был согласен и на второй план. Хотя бы — жизнь, Лику, свой дом! Кира же всегда воспринимала все иначе: это не она, а жизнь должна была любить ее, восхищаться ею, преподносить подарки!

В виде нарядных куколок, которые она собирала всю жизнь, и одной из которых дала имя Лика, Анжелика... Но вот беда, живая куколка тяжело заболела, ее волосы вылезли, ручки и ножки стали тоненькими, ее постоянно тошнило, что раздражало Киру. Она пыталась даже наказывать девочку. Потом стала к ней ужасающе безразлична. Это было страшно. Малышка перестала интересовать Киру сразу после того, как врачи объявили нам свой приговор. Лике тогда было два года и четыре месяца Я, обезумев от горя, презрев какие-то понятия приличий, гордости, патриотизма даже! — они все выдуманы, скажу вам честно! — смог договориться с одним из моих друзей, моряков-французов, отвезти Лику в детскую клинику во Франции Там ведущим профессором был отец Жюстена. Уже была договоренность о сумме обследования, я, как сумасшедший, бегал по инстанциям, выбивая всякие справки, разрешения и прочие бумаги. Но все рассыпалось в прах об один пункт обязательства: ребенка во Францию сопровождать и ухаживать за ним в клинике должна была только родная мать. Кира же отказалась наотрез подписать бумагу и, более того, запальчиво заявила мне, что меня давно не любит и совсем не намерена калечить жизнь рядом со мной и больным ребенком. Чтобы я оставил свои фантазии, и что она вообще — уходит из семьи к любимому человеку, для которого лишь она будет «центром Вселенной». Эти последние два слова Кира гордо повторила несколько раз. Я был взбешен до предела, ошарашен, и надеялся только, что их, эти слова, не слышала Лика: дверь в ее комнату была плотно закрыта... Разразилась буря. Слезам Киры и моим крикам не было конца. Моя бедная мать призналась мне после, что в какой-то момент у нее возникло желание войти в комнату из кухни и просто задушить Киру. Но она лишь лила слезы на сковороду с рыбой! — Павел Дмитриевич криво усмехнулся, развел руками. — Когда все стихло и я вошел в комнату ребенка, Лика была без сознания. Потом врачи мне сказали, что она впала в коматозное состояние из-за нервного стресса. Она все слышала. Не могла не слышать! Она была очень смышленой для такого возраста. В болезни и горе быстро взрослеют. А около смерти возраста вовсе нет, вы же знаете...

Лику тотчас положили в больницу, четверо суток она не приходила в себя, потом очнулась, улыбаясь мне и бабушке, как ни в чем не бывало. Ее оставили в детской Боткинской еще на пару недель, а в конце срока меня вызвал к себе завотделением и сказал, что ей срочно необходим курс интенсивной химиотерапии уже во взрослой больнице. Опухоль развивалась кошмарными темпами... Какая же тут Франция?! Я вынужден был молниеносно принять решение. И принял: Лику поместили в онкоклинику, Кира собрала чемоданы и ушла к какой-то там тетушке, Жюстен прислал мне несколько сотен долларов для девочки, ободряющее письмо и предложение поработать на одном из дальних рейсов... Какая-то Мартиника... Неведомый мне край, тропики, лихорадка... Но для Лики нужны были дорогие лекарства, фрукты. Я согласился. Вот так мы живем... — он запнулся, поправился, — жили с тех пор: рейс — отпуск, больница — рейс... Лика за это время перенесла две операции. И ее поместили в один из лучших в городе хосписов. Вы знаете, что это значит: «хоспис»?

— Клиника для больных на последней стадии рака? — она вопросительно подняла на него глаза.

— Да. — он хмуро кивнул. — Медики обычно говорят — на четвертой стадии... Я надеялся на методику фотосинтеза, которую привезли в институт онкологии ливийцы, но, оказывается, этот метод совсем нельзя применять при поражении печени. Я возил Лику в Одессу, Крым, Геленджик, Анапу, но это лишь на считанные дни продлевало ей жизнь. Врачи сказали, не тревожьте, не утомляйте, сидите в Ейске, у вас там тоже море, жалейте, наконец, ребенка! Вот так мы дотянули до восьми лет... И все равно пришлось ее отпустить... Он сжал ладонями виски:

— О, господи! Почему? Зачем?.. Знаете, я был как-то в Индии, пару лет назад.. Подошел к одному брамину. Он раскладывал в замысловатых узорах разноцветные камешки. Прямо на улице. Я рассказал ему о Лике, о том, что произошло, задал вопрос — почему. Он так печально посмотрел на меня, улыбнулся, тронул пальцами мое запястье:

«Ты глуп, кэптэн! — сказал он мне. — Твой ребенок пришел в этот мир научить других Любви. Для этого дара Небеса задали ей сложное упражнение: боль внутри, распад плоти. Если бы она просто говорила, что любит вас, вы бы не поверили. И не поняли. Человек глух ко всему, кроме смертельной боли близкого». Помню, услышав это, я пожал плечами, вспылил, что-то закричал о Кире.

«Кэптэн, ты дважды глуп, — сказал мне брамин. — Твоя рана ищет не любви, а своего зеркального отражения. Но если зеркало разбить — отражение исчезнет... А осколки собрать трудно. Осколки — не жизнь! Пройдет лет пять, и ты убедишься в правоте моих слов». Срок не вышел, посмотрим! — Павел Дмитриевич опять грустно улыбнулся и, спохватившись, заторопился::

— На улице темнеет. Мне нужно еще заехать в порт, боюсь не успею. А там у меня кое-какие дела..

— Я провожу вас! — она поднялась. — Через больничный парк можно выйти к стоянке такси, так ближе. А я уже сто лет не была у моря. С удовольствием вдохну аромат порта...

— Коломбин, стереги посуду! — она улыбнулась. — Не возьмете куклу? В память о Лике?

— Она ваша, Ирина, зачем? Лика поручила ее вам... Да и мне будет кому передать привет от дальних ветров, морей. Буду навещать. Если не прогоните... — глаза капитана потемнели.

— Как я могу? — она взяла его за запястье. — В этом доме теперь повсюду — частицы Лики, память о ней. Коломбин — тоже часть ее. Поэтому дом как бы немного и ваш. Я только обрадуюсь, если посреди саксонских пастушек здесь вдруг появится море... Его запах, брызги, шум... Соль. Горечь. — она улыбнулась углами губ. — Возвращайтесь когда захотите. Мы: я, дом, Коломбин, Лика будем вас ждать... Всегда.

— Спасибо. — Павел Дмитриевич смутился, неловко поцеловал пальцы хозяйки, помог надеть пальто, и они молча, торопливо, вышли за дверь, спустились по лестнице. Все это время — напряженно молчали

И только войдя в ворота, она остановилась внезапно, будто вспомнила, взяла его под руку.

-— Здесь есть одна, центральная аллея. Длинная. «Как жизнь», — так Лика говорила. Мы по ней часто гуляли. Я вас провожу, пойдемте?

Капитан молча, сосредоточенно кивнул Они шли почти в ногу, иногда перебрасываясь односложными словами, словно лелея паузу меж ними, словно боясь нарушить то хрупкое укрытие внутри каждого из них, куда пряталась израненная, обливающаяся слезами потери, Душа...

И с небес внезапно закапали редкие слезы. Слезы дождя. Лицо Ирины вспыхнуло, засветилось будто изнутри, она сжала локоть своего провожатого. Тот встрепенулся недоуменно:

Что с вами? Вы озябли? Можно пойти быстрее.

— Нет, нет, что вы! — Она вздохнула глубоко. В голосе ее послышались слезы. — Пока мы с вами шли, я все вспоминала, вспоминала. Как в первый раз познакомилась с Ликой. Как увидела ее.. Это, действительно, целая жизнь. Наполненная до краев. — Она запрокинула голову вверх, подставила ладонь, на которую упала тяжеловесная радужная капля. Рядом, на асфальт, шлепнулась другая, надулась пузырьком.. И вскоре десятки, сотни капель танцевали на асфальте шуршащую, булькающую, воздушно-веселую тарантеллу. Без перерыва...

— Как здорово! — Она сжала в своей руке пальцы капитана. — Видите, Лика не забыла своего обещания. — Она подняла голову вверх. Жемчужно-серая тучка тотчас обрызгала ей лицо, смочила пересохшие губы. — Лика танцует для вас, смотрите! Она говорила, что ангелы танцуют на облаках. Это правда...

В несколько секунд каштановая аллея стала блестяще-черной от потоков воды, льющихся с неба. Они текли маленькими ручейками, перепрыгивая через бордюр, устремляясь куда-то дальше в желтую жухлость листьев и обходя бережно двух людей, стояших напротив друг друга. На аллее длиною в жизнь. А тучка все брызгала и брызгала жемчужно-холодными каплями на их плечи головы, руки.. Мужчина и Женщина совсем вымокли, но не трогались с места. Просто, подняв головы вверх, торопливо махали тучке рукой, крича наперебой что-то ласковое, смешное.. Словно два озорных ребенка, впервые попавших под дождь... Впрочем, облаку-тучке они не казались детьми. А лишь двумя крошечными теплыми точками, там, внизу... На Земле. На аллее длиною в жизнь...

 1    2    3    4    5

«Вы действительно — Мадам...», маленькая повесть.

«Карандашный штрих», рассказ.

Историко-биографические очерки — Художественная проза

Стихи

«Жизнеописания» Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com