ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


АЛЛЕЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

 1    2    3    4    5

 

* * *

Она беспомощно дергала ручку двери сторожки. В третий раз. Потом, махнув рукой, устало присела на огромный баул с вещами, надувшийся у ног. Повертела кольцо брелока с ключами на левом пальце. Откинула волосы со лба. Недоуменно пожала плечами. И тут же вздрогнула от раздавшегося рядом гулкого, мощного баса:

— Ты чего это тут, красавица? Я смотрю, полчаса уже маешься? Кого надо-то тебе?

Она оглянулась, вскочила. Дворник протянул руку, удерживая ее на месте.

— Ну — ну, ты чего испугалась-то? Ты Андрея ищешь, что ли?

Она кивнула, растерянно улыбаясь:

— Да, вот... Не знаю, где он. Тут мне вещи для девочки оставить надо. Мы три дня назад договорились с ним... Пришла, стучу, а его нет. Мне снова в центр надо. Там сегодня дела. Вы не видели его?

— Так ты не уходи, у меня ключ есть, сейчас отопру. Вещи и оставишь.

Дворник почему-то пропустил мимо ушей ее вопрос. Он возился с замком, отставив в сторону метлу и скребок

— Спасибо. А где Андрей Павлович? — она сжала в кулак руку в кармане плаща. По своей всегдашней, нервной привычке. Ногти впились, вцепились в ладони.

Дворник снова будто не услышал ее вопроса. Она удивилась про себя. Он был абсолютно трезв. Но как-то странно, тягуче молчалив. Крякнул, надвинув на лоб кепку и распахивая дверь.

— Проходи. Ставь сумку-то... Тяжело, небось? Ты садись, садись, передохни.

— Ничего. Я на такси сюда ехала. — Она улыбнулась краешком губ, пытаясь поймать ускользающий взгляд дворника. Что-то в знакомой уже до мелочей, теплой комнате было не так, но что — она не могла понять. Рисунки, поделки, посуда на столе, пузатый зеленый чайничек в закопченный белый горошек на маленькой печи — все было прежним, но словно мгновенно подернулось какою-то невидимой пеленой, туманом... Воздух постепенно густел, звенел вокруг нее как струна гитары, сжимал голову словно обруч. Сильнее.. Сильнее... И внезапно лопнув, с треском раскололся. Как грозовое облако, растекся по рукам и спине липким, холодным потом. Лишь только она услышала эти слова Слова, в которые нельзя было верить:

— В ренимации Андрей Павлович. Два дня аккурат, как на стол его положили: желудок кровью потек. Отрезали четверть, да больно тяжко ему. Я утром ходил проведать, сказали, не в себе еще. Без сознания... Так-то, красавица! — Дворник придвинул табурет, скрестил ладони, тяжело опустил локти на стол... Успел он про тебя наказать-то. Что придешь, вещи тут оставишь. Рисунки велел тебе отдать, поделки... Просил, чтоб пришла к нему, как появишься.. Стой-ка, куда ты! В ренимации строго, ты скажи, тебе Нину Савельевну... Это у них старшая. Андрей при ней поступал. Она знает, что ты придешь, пропустит.. Эка коза-то, плащ не забрызгай, в грязи не пустят — гулко кричал дворник вслед ей, пока она прижав ладони к лицу, бежала по аллее... Длиной в жизнь. Только теперь она полностью осознала слова Лики: «Аллея длиной в жизнь». Жизнь могла закончиться еще до того, как исчезнет из-под ног серый асфальт тропинки. Или сбоку от нее — дерево. Или тонкий просвет за ним. Ограда из красного кирпича. Аллея была такой длиной, что когда она взбежала на крыльцо, ей уже не хватало дыхания. Жизнь кончалась. Чья? Ее? Андрея Павловича? Лики? Это было не столь уж важно. Жизнь просто — исчезала. Утекала, уходила сквозь пальцы, как вода. Именно — вода. Песок был бы тяжелее. Песчинки бы шуршали, оседали на пальцах. Они удержали бы хоть единый миг бытия. Им бы — удалось. Она знала это теперь совершенно точно! Но жизнь, увы, была лишь — водою. Дождевою каплей. Еще секунда, и она, капля, растает, испарится в ладонях... Вот только, чья это капля? Чья? Чья? — этот вопрос бился колоколом в ее висках, пока она бежала по бесконечным коридорам, этажам, пролетам, не находя ответа на этот вопрос. Желая конца пути и одновременно — боясь его...

 

* * *

Когда она вошла в палату Лики, в ней суетились врач и медсестра, уже знакомая ей. .Лика лежала высоко на подушках, закрыв глаза. Спутанные от пота кудряшки разметались, закрывая лоб, бескровные щеки. Медсестра, склонившаяся к кровати, сосредоточенно что-то делала с рукою Лики, сгибая ее и разгибая ее. Потом в отчаянии зашептала высокому, худому человеку в марлевой маске, стоявшему рядом

— Михаил Антонович, вен не видно. Не прощупываются. Пульс, как нитка. Не знаю, что делать. Не могу я! — в голосе сестры слышалась паника. Рука доктора твердо и цепко легла ей на плечо. — Ничего. Беги в ординаторскую. Позови Сеида. Он сможет. Только быстрее, Оля, быстрее! Не успеваем. — Медсестра, не дослушав, уже мчалась мимо нее к дверям. Белый халат раздувался парусом.

Спустя несколько минут уже вернулась. За ней следом шел тонколицый, смуглый юноша в белых резиновых перчатках, с биксой в руках. Она поразилась про себя бесшумности его уверенных движений и той сосредоточенной, глубокой, мягкой печали, что так и лилась из его больших, темных глаз... Склонившись над Ликой, он взял ее тонкую, худую ручку в свою ладонь, слегка надавил на предплечье, обернулся к медсестре, поднял палец. Она тотчас вытащила из биксы тонкую иглу, протянула ему. Он соединил иглу с нитями системы, воткнув острие в предплечье девочки. Капельница заработала, по пластмассовым трубкам потекла светло-коричневая жидкость. Щеки Лики чуть окрасились в розоватый цвет. Она задышала ровнее. Юноша неслышно посторонился, пропуская вперед врача.

— Сеид, спасибо тебе! — негромко проговорил тот, склоняясь над девочкой. — Еще минута, и сердце бы замолчало вовсе.

All right! Аллах милосерден к детям. — кивнул головой практикант — ливиец, усталым движением сдернул вниз к подбородку марлевую повязку и неслышно, по кошачьи, вышел из палаты, исчез в коридоре... Она успела поймать его взгляд. На ее немой вопрос он прикрыл глаза, едва заметно покачал головой. Она прикусила губу до крови. Нестерпимо хотелось выть.

— В реанимацию, Михаил Антонович? — тотчас вопросительно подняла брови медсестра, тронув врача за рукав.

— Нет. Она не выдержит перевозки. Есть кому смотреть за капельницей?

Медсестра замялась нервно, но она перебила ее, шепча почти неслышно, пересохшими губами:

— Я могу присмотреть. Я пробуду тут, сколько нужно. Только... Она будет жить? — ее голос сорвался. Она вцепилась руками в изножье кровати, едва не падая.

— Вы — мать? — врач ожидающе смотрел на нее. Она кивнула, не раздумывая, почти машинально. Не было ни сил ни времени на препирательства и ненужную теперь уже никому правду.

— Не могу ничего сказать Вам наверняка. Мы всегда надеемся. Если она переживет этот день, то может быть... Не знаю. Вы слышали: Небеса милосердны к детям. Держитесь. Если что, нажимайте вот на эту кнопку, Оля будет близко, здесь, на посту. — Рука доктора легла на ее плечи — теплая, крепкая... Сжала их ободряюще...

— Михаил Антонович! — всунул голову в двери кто-то в белом халате, чересчур звонкоголосый для напряженной тишины палаты. Там звонят родственники этого.. художника. Спрашивают, когда можно забрать...

Доктор махнул рукой прижимая к губам палец и тотчас вышел. Медсестра прижала ладони к вискам, зашептала горячо:

— Ну и утро! Уже пятый человек у нас на этаже... Где же это — Небеса милосердны? — она дернула подбородком. — Вы садитесь, садитесь.. Кровати же пустые... Вас ноги не держат, я вижу... Вы, если что, зовите меня, я тут за углом, влево по коридору. Только не усните, Бога ради, а то в систему воздух попадет и... все.

— Да. — Она кивнула. Я не усну. Я знаю. — И устало оперлась спиной о подушку, не отрывая взгляда от капельницы. Очнулась от голоса Лики — слабого, невнятного, подскочила, как на пружине:

— А?! Что? Я слышу, слышу... Милая, ты как?

— Ничего. Терпимо. Вы давно здесь? — Лика силилась улыбнуться белыми губами/

— Уже полтора часа.

— Здравствуйте.

— Тише, не поднимай руку. Капельница! — она наклонилась, коснулась щеки девочки поцелуем. Нежным, теплым. — Моя милая... Напугала меня как! Я ездила к тебе домой вчера. Привезла пижаму.

— Какую?

— В синий горошек, рукава с белым ободочком. Вот тебе станет лучше, и наденешь.

— А письма от папы нет? — Лика словно и не слышала ее баюкающий голос.

— Письма пока нет, милая. Но он обещал скоро приехать.

— Когда? — Лика оживилась.

— Недели через две — три, — ее голос звучал чуть неуверенно.

— Он не успеет. Мне надо идти. Я и совсем было уже ушла, но Андрей Павлович меня послал к вам назад. А там такая крутая лестница... Так трудно подняться.

— Куда? — Она смотрела на Лику широко открыв глаза, не стирая слезы со щек.

На небо. Когда тебя никто не провожает, вообще — трудно. А Андрей Павлович просил вам передать, что вы ему очень понравились. Он так и сказал: «Передай Ирине Александровне, что она — красавица. И задела мое сердце!» Что это значит — «задеть»? Он вас полюбил?

Она пожала плечами, улыбнулась сквозь слезы:

— Да, наверное. Не знаю.

— Вас трудно не полюбить. Это — правда. Я не вру. Вы и моему папе бы понравились. И потом, вы пишете такие чудесные стихи. А папа любит стихи. Он маме всегда читал по вечерам.

— А мама? Ей это нравилось?

— Не знаю. Она всегда у зеркала сидела, перебирала свои флакончики, крема.. Иногда смеялась, говорила: «Не понимаю всей этой чуши..!» Папа считал, что мама похожа на ребенка. Так и говорил ей: «Кира, ты — сущий ребенок!» Еще он называл ее: «Рыжик». У нее были рыжие волосы. Золотистые. Будто в голову ее поцеловало солнышко.

— Рыжие? — переспросила она задумчиво. Сердце булькнуло где-то в горле, кольнуло иглой. и — затихло.

— Да, а кожа — белая, белая. Мама — красивая, но у нее капризный характер. Наверное, кого любит солнышко, те — всегда капризные.. Еще мама — гордая. Никогда первая не станет просить прощения. И не простит сама. Ни за что! А вы — нет. Вы не такая. Вы умеете прощать. И любить. Это хорошо. И еще, — Лика говорила все тише и тише. Силы, похоже, совсем оставляли ее. — Вы смелая. Не боитесь Тени. Андрей Павлович говорил, что тень это — смерть. Вы сможете проводить меня к Тени? На небо? Обещаете?

— Да, милая, да... — она растерянно гладила девочку по волосам, кусая нещадно губы — Хорошо. Отдохни. Тебе нельзя много говорить.

— У меня нет времени. Мне надо успеть еще много сказать вам, спросить у вас. Скажите, а Андрею Павловичу не было очень больно, когда он... он уходил?

— Нет, милая... Не больно. Совсем. — слезы щипали ей горло, катились по шее. — Он был без сознания.

— А мне... мне немного больно. В боку. И — трудно дышать. Но ничего, я справлюсь. Не бойтесь.

— Я не боюсь. Ты — молодец. Не сдавайся, ладно? Я не хочу тебя отпускать. Не уходи, девочка моя!

— Мне пора. А вы возьмете Коломбина на воспитание? Он послушный, вообще-то. И скажите папе, что я его люблю. Очень. И я там буду танцевать для него. Когда пойдет дождь.

Запомните?

— Да. Но почему — дождь?

— Вы разве не знаете? Ангелы всегда танцуют на облаках, когда идет дождь. Бабушка говорила мне. А дети, когда уходят, то становятся ангелами.

— Это я уже знаю, милая. Твердо. — она крепко сжала руку Лики и не выпуская ее, встала на колени возле кровати. Другой, свободной рукой, она что есть силы давила на маленькую красную кнопку в изголовье. Пульс Лики в ее ладони затихал. Это уже не было сердце птицы, попавшей в силки, нет. Теперь это был слабый, слабый звук, напоминающий падение капель дождя на асфальт: «Шлеп — шлеп». И через пару минут ее ухо перестало улавливать его. Совершенно. Она подняла голову. Тень смерти властно легла на лицо Лики. Ее не смог прогнать даже солнечный луч, робко заглядывающий в окно палаты. Луч холодного ноябрьского солнца... Двери распахнулись, комнату заполнили люди в белых халатах, с марлевыми повязками до глаз. Но уже было поздно...

 

* * *

— Да, нет, что ты, деточка! Что же я, тебя обманывать буду? Не живет Кира Михайловна здесь. Уже месяца три как не живет!

— А как ее разыскать? Не знаете?

— Да не знаю я, откуда мне знать! — седовласая, хрупкая старушка в темном платье в белый горошек раздраженно теребила передник — Из кухни в коридор выплывал аппетитный запах сдобы. — Ты, деточка, прости, у меня пироги горят. Некогда мне!

— Подождите. — она придержала рукой закрывающуюся дверь. — У вас же есть ее телефон, наверное?

— С чего это — есть телефон? — старушка поджала губы. — Зачем он мне?

— Господи! — отчаяние охватило ее. Бессильное отчаяние перед непробиваемой стеной. — Вы ей кто, мать?

— Я, — старушка растерялась. — Да нет, так... Двоюродная она мне племяшка будет.

— Мне ее телефон нужен. Очень. Или — адрес. Должна же я вашей племяннице сказать, где похоронена ее дочь. — Она откинула со лба прядь волос, вздернула подбородок вверх.

— Лика? — ахнула старушка и схватилась рукою за косяк. — Лика.. Бедное дитя! Боже ж мий, что содеялось!.. Деточка, постой, погоди, я сейчас! — захлюпала носом старушка и скрылась в глубине квартиры. Минут пять спустя она вернулась с листком бумаги и пластиковым пакетиком, набитым доверху аппетитной сдобой.

— Вот, деточка Держи. Адрес тут Киры, новый... Той квартиры, где она теперь со своим, прости господи, кавалером... Пять лет по углам пряталась, как собачонка, а теперь осмелела, глаза бы мои на нее не смотрели! И чего ей только надо было? Такого человека оставила: серьезный, положительный... Ну и что же, что дома не бывал по полгода? Чай, не в кабаке, нА море! Этот-то, черноволосый, глаза, как у кота, всегда теперь при ней, а в душу заглянешь ему, там пропасть или — сажа.. Тьфу! Из-за него, дьявола, и дочь она бросила! Оплел он ее, опутал, бес-чаровник! Пилила я ее, непутевую, пилила, да кто я ей?! Кто?! — названная тетушка в отчаянии дернула губами. — Так, сбоку-припеку... Вот, деточка, написано тут, разберешь? «Садовый переулок, дом 32, кв. 4». Что ты побледнела-то так? Плохо тебе? Капель, что ли, дать? — собеседница засуетилась было, но она остановила ее.

— Нет. Ничего. Я пойду, — она положила бумажку в карман плаща и повернулась к лестнице

— Постой. Пироги-то возьми? — старушка протянула кулек.

Она покачала головой. — Нет. Отдайте детям во дворе. Пусть помянут Лику. Самая чистая молитва — детская... Спасибо за адрес...

 

* * *

Когда дверь из полированого ясеня только начала открываться, она уже знала, кого увидит за нею. Внутренне собралась, напряглась, как перед прыжком в холодную гладь воды. Сильнее прижала к себе мягкого Коломбина, отчего его милая, островерхая шапочка в горошек чуть съехала на бок. Громыхнула цепочка.

— Вам кого? — бархатно полился из дверей знакомый голос. И — прервался на полутоне. — Ты?! — хрипло выдохнул он через секунду. — Глазам своим не верю!

— Не верь. — Она усмехнулась углами губ. — Я не к тебе. К Кире Михайловне. Она здесь?

— Здесь. Вы разве знакомы? — он удивленно поднял бровь.

— Нет. Но судьба сводит иногда, знаешь. Попроси ее выйти на минуту. Мне нужно ей кое-что сказать.

— Может, сама зайдешь? — он распахнул дверь во всю ширину.

— Нет, спасибо. Я ведь не гостья. Так, по необходимости, — она улыбнулась.

— Как знаешь! — он пожал плечами и крикнул куда-то в глубину квартиры: — Любимая, выйди на минуту! Ты не занята? К тебе пришли... — и исчез в недрах коридора.

— Кирилл, я в ванной... — капризный голос оборвался на высокой, переливчатой ноте, послышалось шлепание босых ног, недовольное бормотание... Несколько минут спустя в дверях появилась женщина в махровом халате ярко-красного цвета. В одной руке у нее было полотенце. В другой она держала фен. Роскошные золотисто-рыжие волосы до пояса волнами струились по ее плечам, оттеняя белизну лица и изящество кистей маленьких, холеных рук... Описание Лики было сверхточным. И совпадало с ее мимолетным впечатлением, ожегшим душу тогда, давно. Почти два с половиной месяца назад...

..................................................................

 1    2    3    4    5

Фильтры и оборудование для бассейнов basseyn.pro.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com