ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


АЛЛЕЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

 1    2    3    4    5

..................................................................

— Чувствовал себя очень виноватым перед женой. Меня тогда сильно закружил яркий роман. Мечта! Хотелось самому быть счастливым и знать, что мать твоего сына тоже — счастлива... Некая наивность средних лет. Вера в яркость чувств. После она — рассыпалась. Но стараюсь о прошлом не жалеть. И вам советую. Ну, так представить вас Лике? Здесь недалеко, пойдемте?..

— Ее зовут Лика? Милое имя. Она больна? — ее голос играл неуверенными нотами.

— Уже три года. Ей восемь. Сейчас у нее ремиссия. Врачи надеются, что это надолго. Вы не бойтесь. — Он чувствовал ее внутреннее смятение, растерянность. — У Лики всегда сияют глаза. И она почти не говорит о своей болезни. Здесь это — дурной тон... Я нарисовал ее портрет. Хотите взглянуть?

— Да. — кивнула она. — А встреча — давайте завтра? Я хочу быть внутренне готовой. Свободной. От своей собственной боли. Совсем. Понимаете? — она с надеждой взглянула на него.

— Понимаю. Только совет — вы свою боль отпустите. Она не должна поглощать вашу внутреннюю суть... Вот мы и дошли. Это мой дом — сторожка дворника. Здесь немного неубрано, простите. Поставить чаю?

— Не нужно. — Она сделала неопределенный жест рукой и опустилась на гладко оструганный табурет. Окинула взглядом маленькую комнату, полную карандашных и акварельных рисунков в простых деревянных рамках, поделок из коряг и веток, букетов из засушенных цветок, колосьев и листьев, расцвеченных пылкой и тонкой кистью осени... Странно, здесь ее, впервые за все время, охватило чувство покоя. От недавно прогоревшей печи — камелька в углу еще струилось тепло. Она почувствовала, что застывшие в лакированных туфлях ноги — отогреваются, тает льдинка, остро колющая меж пальцев. Руки, все еще засунутые в карманы, тоже осязали тепло. Она смотрела на лист ватмана, чуть загнутый по углам, с которого ей улыбались глаза, такие огромные на худеньком лице маленького эльфа.

 

* * *

Да, девочка казалась ей именно эльфом: огромный бант, запутавшейся в ее волосах, был похож на хрупкие крылья. Улыбка чуть трогала маленький рот, печальные тени — складки крылатились около смешно вздернутого носика, обсыпанного крапинками веснушек. Едва заметными. Одной рукой девочка прижимала к себе ярко-синий моток ниток, другой — странное существо неопределенно песочного цвета в небрежно сдвинутом набок зеленом клоунском колпачке в белый горошек. Хвост существа прятался в недорисованных складках платья девочки.

— Это обезьянка? — Она задала вопрос наугад, лишь бы что-нибудь спросить и не ощущать, как боль, внезапно, когтями орла сжавшая сердце, горло, виски, даже глаза, не дает дышать, просится наружу, чем угодно: слезами, криком, воплем. Опять, опять боль! Но не за себя! Едва взглянув на портрет, она каким-то шестым чувством и третьим дыханием уловила в торопливых мазках сепии и росчерках итальянского карандаша нервное, обжигающее холодом, пустотой, присутствие смерти. Она, как будто со стороны, увидела крохотную девочку-эльфа, тоже плывущую в пустоте звенящей ночи. Ночи, охватившей весь мир. Девочка погружалась в нее, плыла в ней, словно потерянное, вырванное отчаянием небытия семечко одуванчика, такое легкое, невесомое. Куда-то оно упадет? На облака? Не затеряется ли в их мягкой, безличной выси? Ей стало страшно. Очень страшно. Она подняла глаза на художника, полные слез... Она их не стеснялась. Может быть, впервые в жизни. Это был ее немой протест против того, что она увидела, ощутила, поняла. Ее собственная боль одиночества, покинутости, казалась ей теперь отчаянно смешной, придуманной, ничего не значащей! Просто — эгоистическим капризом. Ее боль была уже не страшной, не жгучей. Она уже не несла в себе дыхания смерти. Да и, собственно, болью совсем уже не была. Но, странно, это новое ощущение облегчения ей не принесло. Совсем.

— Непонятно. — Он вынул смятый комок бумажной салфетки из кармана, протянул ей. Она благодарно кивнула, вытерла глаза. — Скорее всего, это так, но она почему-то называет его «Клоун Коломбин». Это домашняя игрушка. Лике ее сшила бабушка, немного неудачно, и получился, так сказать, «чудесатый» зверь неопределенной масти. Лика считает его своим самым большим другом. Она никогда с ним не расстается, даже на курсе радиотерапии. Медсестры уже смирились, хотя обычно в боксы, где находится установка, строго запрещено проносить посторонние предметы. Коломбин облучен пять раз — чуть меньше Лики...

— Это больно — облучение? — Она напряженно выпрямилась на стуле. Художник свернул лист ватмана в трубку, постучал ею о ладонь.

— Не больнее, чем нытье душевных ран, я думаю. Сам луч не причиняет боли. Он убивает клетку. Но дело в том, что организм бурно реагирует на вторжение в него чужеродных пучков света, убивающих непомерно разросшуюся ткань. Рвотой, головокружениями, утратой координации, веса, волос... Человека постепенно покидают силы, их трудно восстановить. Резко меняется мироощущение... Кто-то замыкается в себе, кто-то говорит без умолку, кто-то — часами плачет.

А дети... Дети становятся похожими на ангелов. Или — эльфов. Такие же прозрачные, бестелесные...

 

* * *

Эту его фразу: «Дети становятся похожими на ангелов» она часто вспоминала потом, когда переступала выщербленный порог палаты, где лежала ее новая знакомая, Лика... Они подружились почти сразу и этому способствовала маленькая нелепость: дал сбой непонятный механизм, с помощью которого поднималось изголовье кровати. Лика с беспомощным недоумением нажимала невидимую кнопочку в матраце, но что-то не получалось, слабые, тонкие пальчики соскальзывали, по лбу катились капельки пота... Оставив попытки, девочка тихо рассмеялась:

— Извините. Как будто я в космосе. И застряла в невесомости... Так гостей не встречают.

— А я и не гостья вовсе. — Она улыбалась, ее щеки пылали румянцем, как всегда при нервном замешательстве. Она поставила пакеты с мандаринами и соком на тумбочку — Я твой друг. У меня такое чувство, как будто я знаю тебя давно — давно. Сто лет. Дай-ка, я все-таки попробую запустить твою «летающую кровать»... Хоть я и не механик.

— У вас не получится. Нужно позвать дядю Костю.

— Кто это? — сердце у нее бешено колотилось где-то в самом горле.

— Это наш слесарь. Он у нас все все чинит. Только сейчас обед.

— Разве? — она взглянула на часы. — Еще только половина одиннадцатого.

— У дяди Кости обед всегда рано. Потом он до часу спит.

— Как — спит? — она откинула волосы со лба, выпустила сердце из горла. Оно послушно ушло на место, прощально кольнув куда-то в ребра. — Почему?

— Не знаю. — Лика слабо пожала плечами, кудряшки, стянутые мягкой резинкой, рассыпались, упали ей на глаза, она прищурилась сквозь золотистую завесу, хитринки мелькнули в уголках ее рта мелкими складочками. — Нянечка Анна Ивановна говорит: «гуща сморила»... Наверное, он любит кофе. Там же шоколадная гуща, толстая. Когда я была дома, бабушка мне кофе варила с такой вот гущей. От нее и правда — спать хочется.

— А когда ты была дома? — Она все еще пыталась вызвать к действию запавшую кнопку в матраце, надавливая на нее со всей силы. Кнопка западала.

— Да-а-авно! — вздохнув, протянула Лика. — Полгода назад. Теперь у меня опять курс лечения. Скучно. Уколы. Таблетки. От них потом тошнит. — Наконец, в кровати что-то гулко скрипнуло, дзынькнуло, и она с усилием, медленно поехала вверх. Удобнее устраиваясь на подушке, Лика довольно хмыкнула. — Надоело лежать. Спасибо. Вы — упрямая. Хорошо. — Она слегка коснулась легкими пальцами руки своей гостьи. Только эта французская бестия еще упрямее бывает. Анна Ивановна просто дергает ее за спинку, вот и все.

— Почему вдруг: «французская бестия»? — в недоумении улыбнулась гостья.

— Так эта кровать из гуманитарной помощи. Она была во французском госпитале. Потом ее списали и прислали к нам. Лидия Андреевна говорит, там через полгода — год все списывают. А нам ее прислали лет шесть назад. Меня тут и не было еще. Мне только восемь.

— Я знаю. — Она осторожно присела в ногах Лики. В кровати снова что-то скрипнуло и пискнуло, матрац слегка провис. — Ох, и, правда, бестия! — улыбнулась она, устраиваясь получше. — Но, надеюсь, мы с тобою не свалимся с нее на пол?

Девочка рассмеялась: — Было бы здорово! А то скучно все время лежать. Особенно, когда ты одна в палате.

— Но вас ведь много здесь? — Она оглянулась. Пять кроватей. Покрывала вдоль стен и у окна были даже не смяты.

— Все ушли домой. Всех уже выписали. Или перевели на другие этажи. Кроме меня. Я не могу ходить. Очень ослабела. Когда приходит Андрей Павлович, то выносит меня немного погулять на руках. Если Михаил Антонович разрешает. Андрей Павлович часто приходит. Но я не могу всегда бывать на улице. — За окном раздался частый дробный стук. Она — вздрогнула, а Лика силилась поднять голову с подушки, опять светло улыбалась, взмахивая тоненькими ручками:

— Вы видите, видите? Кто там?

— Это синичка. Клюет что-то с подоконника и заглядывает в окно. Тебя ищет? Твоя знакомая?

— У меня их много, знакомых синичек Они часто прилетают. Поют под окном. Зовут на улицу. Андрей Павлович говорит, что они знают про меня все — все. — Лика пожала плечами. — Откуда?

— Ну-у ... — неуверенно протянула Она. — Знаешь, животные и птицы знают многое о людях. Они, наверное, видели тебя в окно.

— Я почти не встаю, — тихо уронила Лика. — А когда мы гуляем в парке, они улетают. Боятся нас. Не любят запаха дыма. Когда мы гуляем, многие в парке курят... Только не говорите никому, хорошо? Тогда мне могут запретить гулять совсем, понимаете? Дышать дымом вредно.

— Я не скажу. — Она развела руками. — Не болтливая, не выдаю чужих тайн. Ты тоскуешь по свежему воздуху? Сильно?

— Почти нет. Я уже привыкла. Только очень скучаю по новым лицам. Иногда во сне вместо людей вижу лишь расплывчатые пятна. Или чувства. Тогда пугаюсь. Мне кажется, что я вообще скоро перестану видеть людей. Совсем. То есть... Ну, понимаете, под землей людей не видно, а с неба они кажутся точками. Как из самолетного окошечка. Я знаю, летала один раз с мамой на самолете...

— А где твоя мама? — Она облизнула пересохшие губы, взяла руку девочки в свою. Ее потрясло, что малышка так просто говорила о смерти.

— Мама ушла. Она живет в другом районе. Не хочет быть со мной. У нее, кажется, другая семья.

— Ушла? Как странно! Но ты ведь с кем-то живешь?

— С папой. И бабушкой. Только папа сейчас в океане. У каких-то островов. Не помню. Он капитан теплохода. Зарабатывает деньги. Чтобы меня лечить, нужно ведь очень много денег. А бабушка приболела. Она скоро обещала прийти.

— Но мама приезжает к тебе? Хоть иногда? — в ее ошеломленной голове никак не могла уложиться в целые кусочки та трагичная мозаика эмоций и впечатлений, которой так щедро и ненавязчиво-просто делилась Лика. Маленькая девочка-эльф.

— Нет. — Лика покачала головой. — Зачем? Я ей нравилась здоровой. Она любила вплетать в мои волосы банты. А потом волосы... почти вылезли, и я ей наскучила. Она так и не дождалась, когда же они снова вырастут. Мама — нетерпеливая. Она не любила ждать даже папу. Люди часто нетерпеливы. — Лика прикрыла глаза, подперла подушку кулачком. — Я что-то устала. Вы посидите пока с Коломбином? Мне Андрей Павлович говорил, что вы пишете стихи и рисуете к ним картинки в красивом блокноте. — Она кивнула, облизывая пересохшие губы. — Ой, как хорошо! Коломбин любит стихи и рисунки. Покажете ему? Коломбин, знакомься с гостьей! — Лика сунула руку под подушку и вытащила оттуда своего мягкого друга в веселом колпачке в горошек. Дернула его за хвост, оправила шерстку:

— Веди себя прилично. А я просто полежу. Не буду даже дремать. Наберусь немного сил...

 

* * *

Но Лика задремала. Робкий солнечный луч, скользивший по палате с блекло — голубыми панелями, осторожно коснулся ее исхудавшей щеки, словно гладил, просвечивая насквозь синие капиллярные жилки, ломкие колечки волос ... Она сидела рядом, боясь пошевелиться, перелистнуть страничку блокнота. Едва водила ручкой, затаив дыхание, прикусив губу, смахивая ресницами соленую влагу. Это были не слезы. Отчаянная горечь сердца. Его толчки мешали тонкости чернильного рисунка, искривляя едва заметные линии, штрихи... Выводившие тень от крыльев бабочки, за которой, вытянув руки, бежала босая, смеющаяся девочка. Ленту ее банта, упавшую на траву. Прямую линию солнечного луча... Почувствовав, что совсем не справляется с бешеным ритмом сердца, она оставила попытки завершить рисунок. Просто приписала внизу две строки:

 

«И я бегу за бабочкой. Лечу как будто

Подобно птице. Жизнь в моих ладонях».

 

Лика спала. Не слышала, как лист из блокнота лег рядом с нею на подушку. В ногах, уютно свернув калачиком хвост, устроился Коломбин. На тумбочке, лаская оранжевый бочок мандарина, прыгал солнечный луч. С первого этажа по коридору плыли самые разные запахи: кислой капусты, пригоревшего масла, сбежавшего молока... Близился обед. В дверную щель протиснулся смятый халат медсестры в каких-то странных, радужных пятнах, розовато-коричневых...

«Неотстиравшийся йод?» — машинально подумала она. И встала.

Сестра в мятом халате отчаянно жестикулировала и шептала:

— Хватит, хватит! Сколько можно сидеть! Скоро обед. Придете завтра. В три у девочки капельница. Это тяжело. У нее мало сил. Вы же понимаете...

В дальнем конце гулкого коридора, что-то задребезжало, забрякало. И медсестра поспешно закрыла дверь, ворча:

— Вечный грохот! Сколько раз говорили, что в этом коридоре нужна тишина, без толку! Тут рядом еще две палаты, там больные по ночам не спят, двое умерло позапрошлой ночью.. Зина, ты что так грохочешь? Смазать колеса нельзя было, что ли, у твоего драндулета?! — взмахивая руками, медсестра накинулась на толстую буфетчицу с трехъярусной тележкой, в съехавшем на бок переднике и заштопанной косынке.

Отдуваясь и поправляя накренившуюся горку тарелок толстыми, как сардельки, пальцами, та забубнила в ответ, беззлобно, но слишком уж звонко для больницы:

— Кто тебе смажет-то? Костька, что ли? Так он с утра шары залил и дрыхнет в подсобке. Марья Михайловна, сестра-хозяйка, об него чуть швабру не обломала, а он хоть бы тебе чих! Храпит во всю ивановскую — срамота...

— Не кричи, Зина! Там девушка тяжелая — в триста четырнадцатой. Родственники прощаться пришли, имей совесть, Бога ради! — яростно зашептала медсестра и, вцепившись с левого бока рукой в тележку приподняла ее. — Давай понесем, что ли? Негоже это, громыхать на весь коридор...

— Да разве же мы допрем такую тяжеленную-то? — присмиревшая буфетчица поправила косынку. Все таки два этажа. На третьем — лифт не работает.

— Донесем. — Медсестра нахмурилась. — Не больница, а смех курам! Как больных-то с боксов поднимать? Скоро еще на облучение везти пятерых надо.

Буфетчица пожала плечами.

— Вызвали мастеров, копаются. Сказали, в кабине что-то. Еще два часа надо. Думают, что к трем сделают. Завхоз прямо изошел слюною, его же завотделением вызывал, песочил, а он что, Бог, что ли — за тридцать минут лифт починит? Сказали мне: «вези, Зина!» — вот и везу, а как дальше...

— Я помогу, можно? — робко вмешалась Она.

— Да уж, давайте! — медсестра махнула рукой. — Горе с этими лифтами. — Вся троица, напрягшись под тяжестью неожиданного и хрупкого груза, двинулась вдоль пустого коридора. Белый халат так и норовил сползти с ее плеча, но поправлять его было некогда, она боялась сделать неловкое движение. С тележки, дребезжавшей тонко и жалобно, в любой момент могло что-то сползти и разбиться. Потому несли осторожно, но быстро. Но неугомонная Зиночка все же умудрилась замедлить шаг около палаты триста четырнадцать и дернуть за рукав медсестру:

— Это что ж, та самая голубоглазка, умирает, что ли? Которой Михаил Антонович вчера дважды укол делал в сердце?

— Все-то ты, Зина, знаешь! — Медсестра устало вздохнула. — Она самая. Там священник в палате. Говори тише.

— Так я и так... — Зина покраснела и затеребила косынку. Потом неумело перекрестилась, закусила губу и, перехватив тележку другою рукой, обратилась к неожиданной помощнице:

— Ты-то к кому, сердечная, сюда пришла?

— Девочка в триста шестнадцатой. Лика.

— А, мамаша! — Буфетчица, сузила глаза и остановилась внезапно, надув щеки, словно хотела плюнуть. — Где же ты шарилась, непутевая, пока дите умирало тут, на бабкиных руках? Ей полпечени вырезали, кусочек оставили, и тот отказывает. Говорят, от печали, потому как все плачет по ночам, тебя дожидается, шелупонь ты этакая! Ишь вырядилась в туфельки-каблучки, объявилась, не запылилась!

— Зина, прекрати! — яростно кинулась в атаку медсестра, не выпуская из рук тележку. — Она не родственница. Просто — пришла. Она знает Андрея Павловича.

Та, на которую нападали, совсем не защищалась. Только смаргивала соленую пелену с глаз. Губы ее побелели, как и костяшки пальцев, которыми она судорожно вцепилась в тележку.

Буфетчица осеклась, кашлянула, потом вдруг махнула рукой, скривив губы:

— А, все одно! Вы тут побегаете, побегаете, приучите ребенка к себе, потом надоест, и вас ветром сдует. Много тут таких-то! Видали мы уже... Андрея-то хоть бы пожалели. Перед ним каблуками не вертите. Ему, может, полгода и осталось всего.

..................................................................

 1    2    3    4    5

Купить эбру. Ebru shop эбру http://www.modnart.com.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com