ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


Содержание раздела

ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО — МАДАМ...

Маленькая повесть

Печатается с сокращениями

Она нервно зажала сигарету между пальцами. Закашлялась. Не умела курить. Никогда. Он всегда укорял ее за то, что она курила. Считал, что этого — не нужно. Что сигарета портит ее облик, в котором сквозь элегантную небрежность и ненавязчивую загадку молчания постоянно, своевольно, настойчиво проглядывала женственность. Похожая на апрель.

Он так и говорил: «на апрель», хотя она давно уже была в возрасте «осени». Может быть, еще мягкой, теплой, ожидающей и оживляющей, но все-таки — осени.

Окурок больно жег пальцы, отвлекая ее от того, что не имело для нее названия, но для всех остальных называлось кратко и точно: «прошлое».

Она резко бросила смятую палочку вниз и серая, крупитчатая пыль пепла тотчас осела в гранях хрусталя. Сумерки. Надо бы зажечь свет, опустить шторы. Или хотя бы открыть окно. Но не хотелось. Ничего не хотелось. Уже давно. Разве что сидеть, тихо растворяясь в сиреневых сумерках и мягкости кресла, и — вспоминать, точнее, выбирать из мозаики воспоминаний...

 

Они столкнулись в дверях ее любимого кафе. Нет, «кафе», пожалуй, все же было громко сказано. Это была всего лишь маленькая комнатка с двумя окнами-эркерами и восемью столиками перед ними. Просто чья-то бывшая тесная квартирка без балкона, тщательно перестроенная вдумчивым архитектором. Архитектор, судя по всему, был очень жизнелюбив, молод и талантлив и солнечность, и изящество его дара передалось даже внутреннему убранству здания. Белые, с палевыми разводами крышки легких столиков, такие же занавеси на окнах, пейзажи, развешанные по стенам...

Она любила заглядывать в это кафе, здесь ей было хорошо. Хорошо думать, хорошо молчать, хорошо чертить карандашом на полях своего блокнота. И еще, это было так странно: кафе и огромный вяз перед ним, неведомо как уцелевший в городском шуме и пыли и каждый раз поражающий ее пышностью кроны и живыми красками листьев, чем-то живо напоминал ей... Париж. Любимый ею с детства город. Город, который она мечтала не увидеть, нет — ощутить, впитать в себя чары всех его пяти букв!

Когда она впервые набрела на кафе «Осеннее рондо», оно показалось ей неуловимо похожим на те крохотные, теплые, домашние бистро на старинных улочках, о которых она часто читала в любимых книгах, и это казалось непостижимым на пропыленных проспектах и тротуарах маленького городка, который в последнее время тщетно пытался пробудиться от провинциального сна.

С дорогими особняками по обочинам новой дороги, неумытым, непрозрачным блеском растущих как грибы бутиков и магазинов — город терял свое старое лицо, а новое, словно насильно натянутый резиновый шар-маска, искажало его мучительной гримасой, лишало привычной уютной, доброжелательной неспешности и тепла...

Но кому до всего этого было теперь дело? Холодная льдинка-сумасшедшинка «времени песков» уже неумолимо-остро проникла в головы и сердца людей, и они бежали по своим делам с непроницаемыми и унылыми лицами, похожими на витрины дорогих бутиков, таких же неумытых и холодных изнутри. Люди бежали, а она, глядя на них из окна кафе, думала о том, что сказка Андерсена о Кае, увы, не вымысел, а правда, горькая правда. Об этом говорили их непроницаемые лица, их пустые, не выражающие ни к чему интереса, глаза... Она так устала их видеть и так привыкла к ним, что была поражена взглядом незнакомца, ненароком толкнувшего ее при выходе из кафе...

Его глаза были теплыми. Живыми. Они походили на две ягоды лесной черной смородины или на зеркальную, дрожащую темноту озерной глади. Это темнота была легкой, прозрачной, ее можно было разбить в любое мгновение, ударив по воде рукой. Как в детстве. И все вокруг тогда — искрилось, блестело, звенело, сверкало, двигалось... Завораживало. Заворожило и ее. В единый миг.

Она наклонилась, чтобы поднять выпавший из рук блокнот. Незнакомец опустился на корточки рядом с нею. Глаза его оказались на уровне ее глаз. Черная замша куртки влажно блестела от дождя.

— Простите, я не нарочно. Я задумался. Помочь вам?

— Ничего, я сама соберу, — она старалась не впустить внутрь себя его обволакивающее тепло, «загородилась» ресницами. Но «спрятаться» — не получилось. Он, казалось, заметил ее волнение, но истолковал все по-своему.

— В самом деле, я — растяпа! Не сердитесь, пожалуйста! Листки не запачкались?

Она не ответила. На крыльцо кафе, отряхивая зонт, вплыла светловолосая, пышнотелая дама, и, заметив живое препятствие в дверях, недовольно поджала губы:

— Молодые люди, позвольте пройти? — капризно-ломливо процедила она, распространяя вокруг себя сладковато-тягучий аромат дешевых «французских» духов польского разлива.

— Да, разумеется. Входите.

Незнакомец резко, пружинисто поднялся, не забыв при этом протянуть руку ладонью вверх той, что прятала слегка потрепанный блокнот в карман плаща, по-прежнему скрывая глаза под тенью ресниц, защищая их от магически теплого блеска глаз незнакомца...

Они вышли на крыльцо вместе, но когда мужчина вдруг решительно двинулся за нею, ее это удивило. Чуть испугало. И она остановила невольного провожатого легким жестом руки:

— Разве вы не зайдете? Вы же озябли... Наверное, хотели выпить кофе? Здесь он вкусный.

— В другой раз. Расхотелось, знаете... В обществе такого... слонопотама. — Незнакомец говорил четко, но ей показалось, что она ослышалась.

— Простите, что Вы сказали? В обществе кого?!

— Слонопотама. Такой зверь есть, помните, у Милна?

— Помню. — Она фыркнула, не сдержавшись, и улыбка невольно озарила ее лицо, как фонарик. — Вы любите сказки?

— Очень, — бесхитростно ответил он и крепко взял ее под локоть. — Осторожнее, у вас высокий каблук, а здесь сыро, оступитесь и подвернете ногу. — Она растерялась:

— С чего вы это взяли? Отпустите меня, я сама в состоянии дойти!

— Не бойтесь, не украду же я вас. Просто провожу. — Незнакомец усмехнулся, глаза его снова тепло блеснули, она почувствовала, как оценивающе задержался его взгляд на ее фигуре. Это рассердило ее еще больше, и она, невольно злясь на себя и досадуя, вспыхнула:

— Что вы так смотрите?! Отпустите меня. Я не «ночная бабочка» и пришла в кафе, чтобы дописать сказку. Мне нравится там писать. И я вовсе не ищу себе... провожатых!

— Вы — писательница? — удивленно протянул он, совсем не обращая внимания на ее гнев.

— Да, а что?— она снова тщетно попыталась высвободиться из плена его крепкого локтя. — Что вас так поразило? Вы что, думали, я — «мадам»? *

______________________________________________

* Так пренебрежительно называли в 90-е годы и называют в провинции до сих пор женщин легкого поведения в странах бывшего СССР.

______________________________________________

 

— Успокойтесь. Вы действительно — Мадам, но...

— Что?! — от возмущения она резко выдохнула и тотчас закашлялась, но вырвалась из-под его опеки и побежала наискосок, к мокро блестевшему шоссе, резко вытянув вперед руку. Первая же машина, взвизгнув тормозами, остановилась рядом:

— Мне до улицы Пестеля! — нервно откашливаясь, выдохнула она. — Подвезете?

— За двоих — сто, — глядя в зеркало бокового обзора, спокойно пробасил водитель. — Садитесь быстрее, сиденье вымочите...

— Но у меня только пятьдесят, и я...

— Не слушайте, шеф! — пророкотал теплый голос за ее спиной. — Дама едет, я — плачу. Только уговор: до самого подъезда... — Она без сил опустилась на сиденье. Локоть в черной замше, забрызганной дождем, снова послужил ей твердой опорой...

 

Потом, пару лет спустя, уже живя в столичном пригороде, они часто вспоминали этот эпизод провинциального знакомства. С иронией, усмешками, деталями, подробностями, оттенками чувств, оценок, впечатлений... Он смеялся над ее испугом, она подшучивала над его самоуверенностью, которую он сам объяснял лишь только невероятной, головокружительной быстротой своей влюбленности и холодным страхом потери...

— Но когда, когда ты успел влюбиться?!! — недоверчиво, со смехом переспрашивала она. -Как ты мог меня разглядеть в этих серых сумерках, когда? Да ведь и я совсем на тебя не смотрела, собирала свои листки.

— Во-первых, не серых, а жемчужных! — мягко улыбался он в ответ.— В каждом городе сумерки определенного цвета. В твоем они были — жемчужные... А, во вторых, я влюбился сначала в твои руки, точнее пальцы. Они такие тонкие, длинные. Я сразу представил, как они ласкают меня, гладят мои волосы, лицо. Я сошел с ума, как только об этом подумал. Потом я увидел твои ресницы, их тень, представил, как они будут дрожать под моими губами, прямо вот так, как сейчас...

На этом месте ей не всегда удавалось прервать его. Ведь это были — его воспоминания, озаренные тонким пылом игры воображения. И он, чисто по-мужски, желал превратить их в реальность. Ему это удавалось. Потому что и ей самой это нравилось. Делать игру — явью.

Это игра длилась долго: часами, полуднями, ночами, после которых они оба, взбодрившись струей ледяного душа и глотками крепкого турецкого кофе, вновь усаживались около нежно мерцающего в мягком сумраке комнаты монитора, на котором то и дело возникали причудливые образы, облеченные ею в слова. Иногда он придирчиво выравнивал фразы, отсекая лишнее в них, подобно острому ланцету хирурга. Его кристально-безупречное чувство стиля, языка, слова, ритма всегда околдовывало и ошеломляло ее.

— Почему ты сам не пишешь?! — удивлялась она

— Милая, мое воображение закрыто на замок от меня самого. Ему нужен только такой Хранитель, как ты,— он притягивал к себе ее голову, целовал макушку, нежно, осторожно, словно касался головы ребенка. — Я не умею придумывать сюжеты и развивать их. Мою тягу к сказкам в детстве перебили математическим и шахматным кружками. Меня туда привел отец. Он хотел, чтобы я стал профессором математики, как и он.

— Но Льюис Кэрролл тоже был профессором математики, и что? Это же не помешало ему...

Он брал ее подбородок двумя пальцами. В его черносмородиновых глазах прыгали лукавые огоньки, а голос звучал обволакивающе:

— Милая, хочешь, открою тебе большой секрет? Только тебе одной?

Она беспомощно кивала. Что ей еще оставалось делать? Его губы опять были так близко, от его голоса так кружилась голова!

— Я никогда не читал сказку этого сумасшедшего Кэрролла. Я ее не понимаю. Предпочитаю Шехерезаду... Там так тонко описаны прелести царевны Будур, что я запомнил на всю жизнь эти сравнения. Сейчас попытаюсь их повторить, если ты не возражаешь?..

 

Когда она впервые рассказала ему о своей заветной мечте: увидеть Париж, он помолчал, потом, глядя ей в глаза, серьезно произнес:

— А в Париже сумерки — сиреневые. Хемингуэй не ошибся.

— Ты бывал в Париже?! — ахнула она пораженно.

— Ты тоже побываешь, если захочешь. Ты многое можешь. Ты — волшебница. Ты будешь жить в Париже. Я вижу это, когда смотрю в твои глаза. Они — сиреневые. Как сумерки Парижа.

— Не фантазируй! — отмахивалась она, заливисто смеясь. — Во всем мире только у одной женщины сиреневые глаза. Точнее, фиолетовые. У Элизабет Тейлор. Я на нее не похожа. Она гениальная актриса.

— А ты гениальная писательница. И ты действительно — Мадам. Твое место в этом городе. И ты будешь жить в Париже. Я знаю это. Придет день, когда ты вспомнишь мои слова, милая...

 

Этот день пришел. Неожиданно и буднично, ошеломляюще-спокойно, незаметно и одновременно ярко, как бывает все в нашей жизни. Все то, чего мы почти не ждем. В чем уже почти навсегда разуверились. Это было так же просто, как сложенные ей сказки. И так же непостижимо, как судьба. Все началось неожиданно, неторопливо, словно новое, неизведанное, постепенно набирало скорость, разбег, размах... В один из солнечных дней, столь редких осенью в столице, он открыл дверь, на чей то торопливый, ранний звонок и вскоре тихо вернулся в комнату, держа в руках толстый пакет с яркими иностранными марками по верхнему краю.

— Что такое? — она сонно приподнялась на локте. — Что там, милый? Почту принесли? Зачем в такую рань? Ясик спит?

— Спит, спит, тихо! Ты сильнее шумишь, чем почтальон. — Он чему-то загадочно улыбался — Открывай, посмотрим, что там... Какой еще сюрприз нас ждет?

— Ну, уж и сюрприз! — сонно протянула она. — Наверное, это просто очередной заказ из издательства. Они что-то говорили мне о сборнике рассказов для малышей, обещали прислать договор.

— Вот и нет, глупышка! Это пакет от французского издательства «Ashett».

— При чем здесь «Ashett»? — она резко села в постели. Утренняя дрема тотчас покинула ее. — Я не понимаю.

— Зато я, кажется, понимаю. Они прислали тебе пробный вариант перевода твоего романа для подростков на французский язык. — Он уже вчитывался в текст письма на плотной ароматной бумаге, владея чарующим языком ее мечты немного лучше, чем она.

— Да, но как он туда попал, мой роман? Я же не показывала его никому, он уже полгода лежит в столе. Я дописала его за два дня до именин Ясика, в августе... Потом мы все заболели этим осенним гриппом, еле выбрались из его лап. Мне было не до романа, и вообще, я ничего не понимаю!

— Это я послал твой роман во Францию по Интернету, успокойся! — Он улыбался, как всегда, одними уголками губ, только темные смородины глаз вспыхивали золотистыми огоньками.

— И… что там написано?

— Написано, что ты для них — истинная Madame de literature *. Они приглашают тебя в Париж, недели через три, для подписания договора, если тебя устроит перевод. Ты выиграла их скромный грант на издание лучшего иноязычного романа для подростков. Они и не ожидали, что в России еще существуют такие таланты.

_____________________________

* Госпожа писательница. Во Франции в отличие от стран нашего Содружества, слово «Мадам», произнесенное и написанное с большой буквы, означает либо особое уважение и почетное положение женщины в обществе, ее профессиональные достижения, либо — указывает на происхождение особы королевской, царственной крови.

_____________________________

 

Она обняла его.

— Что же мне теперь делать, скажи?

Он пожал плечами:

— Вставать с постели. Завтракать. Будить Ясика. Читать перевод. Ехать в издательство. Заниматься оформлением визы. В нашем распоряжении всего две недели, а дел на два месяца. Мы не успеем, Мадам. Нужно поторопиться...

 

Они поторопились. Приехали во Францию в середине мягкого, дождливого декабря. Страна ее детской мечты готовилась к Рождеству. И навсегда околдовала собою и ее саму, и мужа, и сына Ясика. Пятилетний, восторженный, непосредственный светловолосый карапуз, странно — темными ореховыми глазами и улыбкой во весь рот, влюбился в новую страну тут же, едва они сошли с трапа самолета. Он не озирался испуганно, услышав вокруг незнакомую речь. Просто склонил голову на плечо отцу и закрыл глаза.

— Ясик, ты устал? — шепнула она, встревожено потрогав его за рукав, — Головка не болит?

— Нет, мама. — Сын блаженно улыбался. — Все тут песенку говорят.

— Что? — не поняла она.

— Мама, не мешай! — он махнул пухлой ручкой. — Я тут песенку слушаю. Ты же дома часто песенкой говорила.

Она пожала плечами, улыбнулась про себя. Но потом часто вспоминала слова сына. Именно его детское, тонкое восприятие французской речи как музыки облегчило им с мужем первые шаги на земле ее давней мечты. Здесь все было непросто, но не вселяло в душу чувства безысходности, которое охватывало ее так часто и беспричинно на родине.

.............................................

Окончание

«Жизнеописания» Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Отели севастополя у моря гостиницы у черного моря в севастополе.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com