ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


Содержание раздела

ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО — МАДАМ...

Окончание. Начало здесь.

..........................................................

В Париже их закружил с первых же дней неудержимый водоворот издательской суматохи. «Ashett» заключало контракт, знакомило ее с переводчиками и своими пожеланиями, обговаривало условия презентации, помогало подыскивать жилье. Агентом издательства, опекавшим их персонально, была темноволосая девушка по имени Марис, как выяснилось позже — креолка: мать ее была родом из Туниса, отец — коренным марсельцем. Тараторя без умолку, Марис то и дело мешала тунисские словечки с типичным арго марсельских доков. Смеха ради. Вообще то она говорила по-французски c редкостной безупречностью: несколько лет преподавала язык и стилистику речи в одном из коллежей Сорбонны.

Марис тотчас настоятельно посоветовала искать жилье в пригороде, там оно было дешевле. Промаявшись почти сутки в нарядно-безликом номере гостиницы и несколько ошалев от не прекращавшегося днем и вечером дорожного шума, от суетливой беготни, от ярких рождественских витрин магазинов и бутиков, от улыбок, спешащих по своим делам, но — неизменно вежливых парижан — супруги, вместе с вездесущей Марис, остановили свой выбор на Медоне.

Домик в два этажа, на самой окраине Медона, с двумя ваннами и четырьмя уютными комнатами им сдала седая старушка-привратница, мадам Мишлен. Владелец особняка, одинокий журналист, старый знакомый Марис, уже два года, как уехал в Тунис, писать репортажи для «Фигаро», и не думал возвращаться, по крайней мере, еще лет шесть — так длинен был его контракт.

Аванс за аренду выплатило знаменитое парижское издательство по кредитной карте.

Ясик мгновенно облюбовал себе крохотную комнату наверху, на потолке которой было нарисовано море с плывущим по нему корабликом с кривобоким парусом. Мадам Мишлен, пояснила, что кораблик, парус и море нарисовал на потолке прежний хозяин для своей малютки-дочки. Но потом господин журналист уехал в Тунис, а его жена с дочкой Катрин в Гавр, к своей матери. Это было два года назад. С тех пор в этой комнате больше никто не жил. А жаль! Маленькая Катрин так любила мечтать о путешествиях, глядя на этот потолок!

— Теперь я буду тут все мечтать! — краснея пухлыми щечками, пролепетал Ясик, и, подведя отца к кровати, тотчас забрался на нее, закинув ручки за голову и глядя на потолок. Пять минут спустя он уже спал, беспробудно, как и все малыши, а несколько смущенные и растерянные родители пытались растормошить его, чтобы снять одежду.

Консьержка улыбалась, Марис, сняв темные очки и сложив указательный и большой палец колечком, тихо шептала: «Это ничего. Все хорошо. Раз малышу нравится, то дом — хороший»... Так неожиданно и мирно началась их жизнь на новом месте...

 

Впрочем, сначала они думали, что эта жизнь — просто путешествие на три месяца — срок визы.

Но потом вдруг оказалось, что рождественские каникулы, длиною в две недели, это то время, когда жизнь во Франции замирает повсюду, даже в издательстве «Ashett»! Сроки перевода — отодвинулись, презентации — стали неопределенными и, тогда, плюнув на нерасторопность жизнелюбивых французов, они с Ясиком решили поехать на ферму в Прованс, где жил двоюродный брат мадам Мишлен, мсье Жозеф Бушар. Она сама пригласила их к себе, почувствовав, как одиноко будет молодой паре с крохотным ребенком остаться в незнакомой еще стране в дни счастливого Праздника, в котором всегда незримо царит дух Единства и Семьи.

 

За столом было совсем не шумно, но тепло, как бывает между давно знающими друг друга людьми, почти родными: просто, без секретов и тайн, насмешек и иронии. Мсье Бушар неторопливо расспрашивал своих гостей о России, не комментируя и не злорадствуя, а лишь разливая по тонким высоким бокалам «Асти» урожая десятилетней давности и подкладывая им на тарелки замысловатые частички кулинарных секретов мадам Мишлен. На десерт та умудрилась подать половинки свежего персика в сладком ромовом сиропе. Было странно: похоже на конфету и варенье одновременно. От выпитого асти приятно шумело в голове, но ноги не были ватными.

Пробило полночь по парижскому времени. И, повинуясь внезапному порыву, с бокалами в руках, все вышли на террасу. Звезды ярко синели на темном небе. Почему они были такими пронзительно синими, она не знала. Откуда-то издали, может быть с моря, пахнуло свежим ветром, дождем, опавшими листьями. Этот странный полуночный аромат окутал ее, как облако. Она стояла, сжимая в руке тонкий высокий бокал с «Асти». Чуть горьковатый запах осени витал вокруг, ветер играл концами ее шарфа, ласково касался спины. Ощутив всем телом прохладу, она покачала головой, повела плечами.

— Вы замерзли? — мсье Бушар кашлянул, отпил глоток вина.

— Нет, но мне жаль, что я забыла пелерину на диване. Я быстро чувствую ветер. Это мистраль…

Где то в глубине дома сонно тявкнула собака.

— Как хорошо быть маленьким! — мечтательно потянулась она на цыпочках. — Ясик уже давно спит.

— Я схожу посмотрю, как он.— Муж подошел к ней и, обняв сзади за плечи, тихо поцеловал в щеку. — Чудесный вечер, мсье Бушар!! С Новым годом, дорогая!

— И тебя, милый! — прошептала она в ответ. — Спасибо.

— За что же? — удивился он.

— За то, что я — на моей земле. В моей стране, — последнюю фразу она произнесла по-французски. Совсем тихо. Но, похоже, мсье Бушар услышал ее. В ту минуту, когда они остались одни, он произнес внушительно и резко:

— Мадам, послушайте-ка старого провансальца. Вы не должны уезжать в Россию. Ваше место — здесь. На этой земле. Вы должны жить во Франции.

От неожиданности она закашлялась:

— Но... Я не могу... Мсье Бушар, с чего Вы все это взяли?!

— Вы — истинная уроженка Прованса, Мадам! Только она и может услышать, как с моря на сушу надвигается мистраль.

— Вы шутите, мсье Бушар? — тихо прошептала она. — Это — милая шутка, но ведь я русская детская писательница, мой дом — в Москве.

— Ваш дом здесь, Мадам. Хотите, я сейчас назову Вам адрес? Это в конце рю де Шатле 14. Особняк, увитый виноградом и плющом. Дом четыре месяца пустует. Прежние жильцы не могли его продать. Он ждал Вас.

— Но у меня нет денег, чтобы купить дом во Франции. да еще рядом с морем, в Провансе... Не смейтесь, мсье Бушар.

— Я уже слишком стар, чтобы смеяться, Мадам. У меня — правнуки. Я говорю всерьез. «Русской Жорж Санд» солидное парижское издательство вполне сможет заплатить столько, чтобы она смогла купить домик в Экс ле Бене.Я помогу Вам отремонтировать его. Хотите?

— Мсье Бушар, все это — нереально!— она сцепила руки на коленях замком, стремясь подавить внезапную, нервную боль в пальцах. — Мой муж никогда не сможет найти работы во Франции.

— Он найдет работу у меня. Крупному супермаркету в Грассе нужен поставщик свежих фруктов.

— Но мой муж — профессор математики! — она всплеснула руками и спрятала в них лицо.

— Ваш муж любит вас. Он согласится на все, лишь бы видеть вас счастливой, поверьте. Пишите свои сказки на Земле, которую так любите и так — чувствуете. Здесь, в Провансе, вы напишете лучшую, я уверен.

 

Они прожили в Экс ле Бене почти десять лет. Десять лет, трудных, но — счастливых. Ее мужу было сложнее, чем ей. Гораздо сложнее. Жизнь была к нему жестче, суровее, чем к ней, укрывшейся в уюте новообретенного дома и в ярком воображаемом мире, который она постоянно создавала в своей голове, и который так торопилась сделать явью на книжных страницах. Ее супруг, напротив, жил в более реальном пространстве каждодневной тяжелой рутины. Университетскому профессору математики со степенью кандидата наук поначалу было очень и очень трудно каждый день вставать в пять-шесть утра и садиться за руль, чтобы отвезти свежие яблоки, персики и виноград в супермаркеты в Грассе, Кане, Ментоне, Эксе, Иль де Котре... Бесконечные дороги, пыль, ветер, усталость, тяжесть деревянных ящиков и корзинок из ивовых прутьев, картонных коробок, пересыпанных свежими опилками. Его пальцы огрубели, лицо осунулось, но его никогда не покидала мягкая, задумчивая улыбка.

— Прости меня, — часто шептала она вечерами, прижавшись головою к его плечу.— Это я виновата.

— Чушь! Он легко касался губами ее лба. — Я же говорил тебе, что ты должна жить во Франции. Значит, все правильно.

 

Полгода спустя на улице Вожирар 17, что в шестом округе Парижа, они сумели открыть маленький, но оригинальный филиал знаменитого столичного книжного дома «Ashett».

— Это еще не предел, милая! — радовался муж. — Совсем не предел. С твоим чутьем редактора мы вскоре сможем привлечь многих именно к нам, в детский филиал. Уже вчера я получил по Интернету заказ из коллежа номер 5 в Грассе — на комплект учебных альбомов по ботанике.

Она сделала глубокий вдох. Запах Парижа. Глубоких сиреневых сумерек. Запах счастья. Покоя. Почти каждый вечер она вдыхала его. И не могла насытиться. Иногда ей казалось, что она слышит его во сне. И ей не хотелось просыпаться, так остро она ощущала его, так была им наполнена...

 

Но проснуться пришлось. Тот странный, страшный апрельский день она почти не помнила. Или так ей казалось?... Она не помнила деталей, только общий взволнованный тревожный настрой, фон этого дня. В пронзительном ветре, голубизне неба, прорывавшуюся сквозь густо-мягкую пелену облаков, повсюду ей чудилась какая то тревожность. Впрочем, вполне оправданная в тот момент. По утрам Париж гудел и волновался, как встревоженный улей. Студенческая революция, спровоцированная дикими поджогами в «арабских кварталах», страшная своей неуемностью, энергией, бешеным максимализмом, не признающим спокойствия и компромиссов, выплеснулась на улицы. Движение по автобанам и проспектам, площадям и улицам было почти парализовано. Люди часами утром не могли попасть на работу, а вечером — домой. Метро было переполнено оживленными толпами парижан, которые обсуждали события, озабоченно морща лбы и то и дело вспоминая покойного генерала де Голля и его комендантские часы 1961 года... История повторялась, но кто, даже вспоминая, до конца осознавал это?!

В утренней спешке мужа и сына ей тоже чудилось нечто тревожное, но она отгоняла дурные мысли, просто поила их кофе, заворачивала в фольгу тартинки с рыбой и сыром, на ходу подсказывая Ясику цитаты из Сартровской «Тошноты» — по-русски, хотя тому предстояло отвечать на вопросы профессора литературы по-французски... Она поцеловала мужа в щеку, а сына — в торчащие вихры, уже на ходу, когда они садились в машину. Мягко шуршал стеклоподъемник. Запах теплого асфальта, порыв ветра откуда то со стороны далекого моря. И мягкий печально-ласковый взгляд золотисто-темных знакомых глаз, похожих на смородины. Такой теплый, такой оберегающий... Она спешила к метро, махнула вслед серебристому «рено» рукой — легко, ведь прощались всего на несколько часов...

 

...В морге тошнотворно пахло формалином, казалось, этот запах отражался и плыл от всего: от бело-скользких кафельных стен, от легко разъезжающихся в стороны непроницаемых дверей; даже от холодно-слепящих плафонов на потолке, льющих на проходящих мимо какой то чужой, жуткий свет... То что лежало, накрытое простынями, на двух блестящих никелем каталках не могло быть ее мужем и сыном, нет... Холодное, непроницаемое, еще не покрытое синеватыми тенями, но уже чужое... Она коснулась губами золотистых пшеничных волос. Обычно легко вьющиеся на висках они были странно прямыми, жесткими. На лбу алело пятнышко похожее на родинку — след удара, лобового столкновения в громадной автопробке, искусно замаскированный гримерами... Казалось, сын безмятежно спит, раскинувшись, как и всегда, на спине. И она перекрестила его, не осознавая жеста, ведь привычно делала так, когда прощалась с ним на ночь. Машинально подняла голову вверх, но перед глазами, вместо привычных звезд и моря с кривобоким парусом на потолке, поплыли огромные слепящие лампы прозекторской.

На ее локоть легла знакомо твердая, мозолистая ладонь Жозефа Бушара.

Обернувшись, она увидела, что его загорелое морщинистое лицо залито слезами. Они текли из-под полузакрытых век, по щекам, усам, бороде...

— Надо везти их домой, — шепнул он беззвучно, одними губами.

— Куда? — так же беззвучно, но глазами, спросила она. — В Россию? Там нас уже никто не ждет.

— Домой, Мадам, в Прованс. — прохрипел Жозеф Бушар, задыхаясь от рыданий. — Это их земля. Они должны быть с нею.

— В ней, — тихо поправила она...

 

Они и оказались в ней несколько долгих, томительных часов спустя... И навсегда стали — ею. Земля Прованса расступилась и приняла их тихо, без громких восклицаний и слез. Она сама не ощущала боли, только странная, гулкая пустота окружала ее. Пустота, окутавшая, как кокон. Пустота, сродни той черной, мраморной плите, что укрыла любимых твердым, неподъемным одеялом.

Теперь они то и дело окликали и звали ее в снах, но она не считала сны тем, чем они были на самом деле — маревом -, ибо ей казалось, что все ночное, все пригрезившееся это — явь, и она жила в этой легкой туманной яви, напитывая ею дни и утра...

Но горечь реальности настигала ее то и дело, врываясь в душу нечаянным визгом и скрежетом автомобильных тормозов, фарфорово-скользким одиночеством остывающей чашки кофе на столе. Она пила кофе по ночам. Перестала спать. Листала книги и журналы. До полуночи просиживала в кабинете издательства над макетами новых книг и альбомов. Почти не разговаривала с сотрудниками, но улыбалась тихо и отрешенно. Они понимали и принимали ее молчание, уважительно и бережно сторонясь изящно-хрупкой фигурки в фиолетовом или сером. Она не носила траурной одежды. Лишь черную бархотку на шее или жемчужную брошь в окантовке черной атласной ленты. Она не сняла с руки обручального кольца и не надела второго, вдовьего. Потому что так и не смогла осознать себя до конца — женщиной потерявшей мужа. Матерью, схоронившей сына. Одинокой, подстреленною птицей.

Теперь она курила больше, чем тогда, когда они были с нею. Но это получалось у нее некрасиво, порывисто, резко. Она не умела затягиваться, выпускать дым. Он охватывал ее всю, изнутри, она задыхалась от горечи, кашляла, до саднящей боли в горле.

Но горечь не отступала. Быть может, она сливалась с той, которая была внутри? Она не могла сказать определенно. Ей казалось, что да...

Она забывалась в этом горьком и едком дыме. Как и в работе, которой становилось все больше. Издательство ширилось, обретало популярность, и этому помогал ее странно тонкий дар редактора, который развился до непонятной ей самой, почти слепой интуиции.

Она всегда умела угадать в кипе присылаемых на ее имя рукописей одну-две заслуживающих самого пристального внимания, и еще пару-тройку, из тех, которые надо было подвергнуть обработке. Она называла это просто : «огранить алмаз». И гранила. Никого не подпуская к этой работе, потому что все это напоминала ей пьянящую давность. Счастливую давность, когда на нее смотрели золотисто-темные смородины глаза, лукаво поблескивающие в сумраке вечера, когда фразы, нанизываемые ею на ясный и блистательный сюжет, лились свободно и легко, словно рождались от одного лишь касания клавиш... Все оживало и повторялось легким миражом, едва осязаемым мгновеньем, а она сожалела лишь об одном: что не могла удержать это мгновение в руках. Каждый вечер, каждый рассвет оно отлетало от нее все дальше, на юг, в объятия мистраля. В землю Прованса. Она бессильно и горько ощущала это. На нее снова и снова хищно наплывала туманная безысходность реальности. И она отгоняла ее дымом сигареты. Тогда яркие и четкие воспоминания возвращались снова. Она любила их, воспоминания. Для нее они были слишком живы. И она не могла, в отличие от остальных, равнодушных, беспечных, назвать их безлико и просто: прошлым... Не могла. Могла лишь отпустить их в землю Прованса.

 

Не зная, как сдержать себя, как выкинуть прочь из сердца разъедающую его тоску, она снова и снова неумело хватаясь за сигарету, хмурила брови, кашляла, резко отрывисто благодарила тех, кто услужливо подносил ей зажигалку или спички... Тоска медленно, после двух-трех затяжек превращалась в едкий и горький дым. И тут наступала очередь кашля, от которого выступали слезы. Нескончаемого, надрывного кашля. Она бросала сигарету в пепельницу, серые крупицы мягко рассыпались в гранях хрусталя. Опускалась в кресло. Не было желания закрыть жалюзи. Или хотя бы открыть окно. Не хотелось ничего... Она часами сидела так погруженная в свои живые воспоминания. Прилетевшие откуда-то с моря, оттуда, где резко кричали чайки, пахло розами и желтофиолью, где волны лизали уступы скал, где шумел прибой, смешиваясь с вздохами приближавшегося к берегу своенравного мистраля...

Молчаливо-услужливый швейцар, выпускавший ее из здания позже всех сотрудников, только качал седой головой и осторожно открывал перед нею дверь автомобиля. Он не нарушал ее погруженность в ожившее «прежде» банальностью любезных прощаний.

Но однажды, когда она, садясь в машину, безудержно и глухо закашлялась от очередной затяжки, сдержанный и обходительный страж дверей — истинный парижанин — неожиданно и весомо обронил:

— Ох, Мадам, бросали бы вы курить. Вам вредно... И потом, вы ведь действительно : Мадам. Я давно хочу вам это сказать. От такой женщины, как вы, должно пахнуть духами, а не дымом, как от настоящей француженки...

Она ошеломленно подняла на него глаза, полные слез, резко выдохнула... На один короткий миг ей показалось, что прямо под ноги ей упал палево-желтый лист вяза. Она покачала головой. Соленая пелена спала с глаз и в нос ей ударил знакомый запах разогретого асфальта. Запах сиреневых сумерек Парижа. Запах, полный странного покоя. Воспоминаний. Но не горечи. Впервые за этот год она могла вдыхать его полной грудью. Она и вдохнула. И почувствовала, что лицо ее обвевает близкий и теплый мистраль. Ветер родного Прованса. Ее земли. И ее страны. Она смяла пальцами окурок, спрятав его в карман плаща, улыбнулась, благодарно кивнула оторопевшему швейцару и тронула машину с места. Авто вскоре исчезло из вида, ловко вклинившись в непрерывно гудящий, скользящий, как змея, сверкающий поток, унесшись навстречу резким крикам чаек, шуму прибоя и запаху поздних осенних провансальских роз... В темноте ночи, перед мистралем, они всегда пахнут сильнее...

11 — 24 июня 2006 г.

 1    2

«Аллея длиною в жизнь». Повесть.

«Вы действительно — Мадам...», маленькая повесть.

«Карандашный штрих», рассказ.

Историко-биографические очерки — Художественная проза

Стихи

«Жизнеописания» Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Смотрите информацию запасные части new holland здесь.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com