ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


Содержание раздела

КАРАНДАШНЫЙ ШТРИХ

 1    2

........................................................................

 

9.

В полутьме мансарды, в потолочное окно которой, стыдливо мигая, заглядывали звезды, ее лицо нечетко прорисовывалось, и, смягченная вечерними сумерками загадочная улыбка, что не сходила с ее лица даже во время полного единения страстно переплетенных друг с другом тел, тоже не была видна. Она просто чувствовалась в полувздохе или полустоне, что сопровождали и последнее, самое пылкое, объятие...

Натолкнувшись обостренным чутьем нервного, раздраженного зверя на эту улыбку, и опять чертыхнувшись про себя, он, медленно и изысканно обрисовывая в темноте разгоряченными пальцами и губами все контуры и изгибы ее тела, самой его сердцевины, нежной и упругой, внезапно, резко оборвал томность изощренной ласки. И всем своим существом она вдруг почувствовала, что еще немного, и его горячие, тонкие пальцы превратятся в когти и хищно вопьются в ее беззащитное естество. Он весь напрягся, и бархат его голоса, тая властный железный скрежет, нарушил тишину комнаты:

— Ты все смеешься и смеешься, милая! Я только спросил тебя, какие рисунки ты хочешь поправить? Ты — не ответила. Почему?

— Это так важно для тебя? — она осторожно закинула одну руку за голову, посмотрела на него сверху вниз.. — Боже, но в такие... моменты... я совсем не могу думать о рисунках... — она опять рассмеялась, томно, нежно, но в смехе сквозила всегдашняя прохлада. — О! Осторожнее, ради Бога! Тебе так хочется растерзать меня?

— Нет, только сложить правильно лепестки твоего бутона, — глухо, сдавленно пробормотал он и его губы неожиданно, дерзко и властно коснулись сердцевины ее мягкого лона, с жадностью шмеля, выпивающего его нектар. Они, губы, действительно были сухи и горячи от жара, не то ярости, не то страсти, ей трудно было угадать последнее...

Да и настороженная было на миг чем-то глубинным, внутренним, мысль, лениво вспыхнувшая в мозгу, почти тотчас разорвалась, полыхнула многоцветным шаром-шутихой и затихла, словно падающая с небес бесшумная звезда Быть может, ей, мысли, гораздо более нравилось свернуться уютным клубком и дремать где-то на дне души, осязания, сверхчувствия, предвидения, чего то еще, что было сейчас далеко-далече в ней, самой себе непонятной, ошеломленной почти звериными, чувственными вихрями и желаниями...

 

10.

Таких, опаленных солнцем, страстью, долгими закатами, ласками и разговорами, шумом моря и ветра, дней было еще несколько. Она не считала их, внутренний подсчет ослепительным мгновениям вела ее душа...

То затихая, то восставая из самых недр ее существа, смятенная душа снова и снова пела свою тихую песню, и все чаще в этой песне явственно слышны были печальные, слегка настороженные, предостерегающие ноты... Она отмахивалась от них, внешне беспечно и легко, сидя у моря на прогретом песке, после долгих любовных томлений, после минут у зеркала, улыбок и дурачеств над чашкой какао, горячего и сладкого, как сама любовная нежность, после многих часов беспечного болтания и чтения вдвоем, после всего того, что наполняло сутью бытия все те дни, мгновения, секунды, пока она была с ним...

 

11.

Смех, походка, движения ее стали другими, более плавными, разнеженными, неторопливыми, словно у холеной, балованной кошки, но иногда от напряженного удара души прямо в самую точку сердца она вся напрягалась, внутренне цепенея и холодея, и тогда в ней проглядывала уже не ласковая беспечность домашнего зверька, а смертельная, обреченная готовность рыси на убийственный прыжок.

Что-то странно-тревожное мелькало тогда в ее глазах, и тогда она минуту или две, не отрываясь, словно в гипнотическом сне, следила за однообразным кружением чайки над волнами. Тревога души пыталась прорваться и в ее рисунки, но она не подпускала ее близко. Просто — сживалась с нею, беспечно отгоняя рукой беспрестанно заслонявшую солнце тень, словно надоедливую пчелу или бабочку.

Ее отточенный беспристрастным, профессиональным чутьем карандашный штрих уже давно легко и вольно прошелся почти по всем рисункам и этюдам возлюбленного незнакомца, и, позабытые слегка, словно бы наскучившие им, они лежали внизу, в гостиной, на столе, придавленные томами Дж.Рескина и Мопассана, Джека Лондона и Поля Валери вперемешку с Ронсаром...

 

12.

О двух же своих новых работах: недоконченных рисунках она ему ничего не говорила...

Они были и ей самой не до конца понятны. Сюжетом первого рисунка она почему-то выбрала кораблекрушение... Вздыбленные волны, порванные ветром мачты, скрюченные пальцы тонущих матросов, сведенные судорогой смерти, и — одно полузахлебнувшееся лицо. Глаза на нем были полны не муки а недоумения, детского недоумения перед грозной неведомой силой, повелевающей водою и небесами...

На втором этюде четко была прорисована обольстительно-нежная, обнаженная женская фигура — анфас, с лежащей около ее ног ручной львицей. В мирной позе грозной хищницы было что-то от котенка: сытого, обласканного, только что напившегося молока. Но складки шеи львицы, ее загривок, плотно накрытый маленькой, изящной кистью пышноволосой повелительницы, были странно, опасно напряжены, как и когти одной из ее лап, скребущих землю... До скрытого бунтарства, прыжка, отскока оставалось — мгновение, день, вечность, доля секунды?..

 

13.

Штрихи карандаша и цветных мелков на этих двух этюдах были резки, энергичны, лишены привычной художнице мягкой, прелестной игры теней или полутонов. Она иногда сама пугалась той ясности, четкости и безжалостности графических образов, что возникли на листах белоснежного ватмана. Она совершенно не узнавала там себя, никогда прежде не признающей печали, и всегда полной скрытого солнечного света. Его блики, скрытые облаками, тенями, слезами и полуулыбками, и в самый горький момент всегда присутствовали во всех ее рисунках. Как и в ее натуре. Но здесь их — не было.

 

14.

Несколько раз пыталась она менять направление штрихов и линий в этюдах, прежде чем поняла, что солнечные блики не появятся, да им и не место здесь. Тогда, нахмурив брови и закусив губу, она принялась молча готовить окантовку для рисунков, но скрывала свою работу от него, делая ее в те часы, когда он засыпал в полуденный зной или возился на кухне с нехитрыми приготовлениями к обеду или ужину...

Впрочем, однажды ей показалось, что он пристально наблюдает за ней с террасы (она не позволяла ему дымить сигарами в доме!), но, подняв взгляд от ломберного столика, над которым склонилась, не обнаружила странной тени, что возникла в ее боковом зрении всего пару минут назад.

Пожав плечами и усмехнувшись нелепости собственной слабости, она продолжила работу, но, встав — тщательно заперла свои окантованные сокровища на дне мозаичного ящика крохотным ключом. Этот ключ всегда был надежно спрятан под каминной доской, а о маленьких секретах своего дома всегда знала только она. Одна. Так ей думалось.

 

15.

Все закончилось ошеломляюще внезапно. Вынырнув июльским воскресным утром из блаженной истомы легкого сна, и тотчас резко зажмурившись от слепящего глаза шаловливого солнечного луча, пробившегося в потолочное окно мансарды, она поразилась непривычной тяжелой тишине, царящей в доме. Тишина была именно тяжелой, ее не нарушало легкое капание воды в ванной или звяканье ложек и ножей внизу, на кухне — своим чутким ухом она улавливала и такую домашность, дарящую ей ненавязчивую, уютную теплоту.

Вскочив и накинув на обнаженное тело внезапно отяжелевший и душный, а прежде — мягкий и нежащий кожу атласный халат, она, неловко путаясь в нем, спустилась по лестнице. Прошла на кухню. Там все стояло на своих местах, блистали глянцевыми боками тонкие фарфоровые чашки, сверкали лезвиями ножи, тихо и сыто урчал бегемот — холодильник. Она заглянула в него. Недопитая с вечера бутылка пива, стояла в самом низу, аккуратно прикрытая крышкой. На дне стеклянного кофейника сиротливо колыхалась коричневая гуща, совершенно холодная...

До блеска вымытая мозаичная плитка пола была нестерпимо холодна для ее босых ног и нестерпимо, стерильно чиста, словно и не хранила никогда следов внезапного вторжения и двухнедельного сумасбродного, солнечного, опьяняющего «со-существования, со-переживания, со-чувствования»... Словно ничего никогда и не было. Или — приснилось ей во сне...

Выпрямившись и внутренне холодея, повинуясь внезапно пришедшей ей в голову мысли: яростной и быстрой, подобной молнии, — она, по прежнему путаясь в полах халата, и уже совсем не ощущая холодности пола, подошла к столику в гостиной... Он был девственно чист.

Валери, Лондон, Рескин, Ремарк, Мопассан — все они, небрежно сброшенной, сиротливой грудой высились возле, на полу. Одна из книг, со слабым переплетом, раскрылась на самой середине, и в глаза ей бросились подчеркнутые карандашом строки: «Никто лучше него не знал женщин, и никто не мог лучше него играть на тонких, невидимых, слабых струнах их души»...

 

16.

Она, медленно усмехнувшись и зябко поведя плечами, тяжело наклонилась — поднять раскрытый том с пола, но рука ее вдруг замерла на полпути. Тайный ящичек ломберного столика был наполовину выдвинут и тоже сиял девственно-благоуханной чистотой... Для верности она коснулась дна похолодевшею рукой. Ничто не удержало ее пальцев, они скользнули по лакированной гладкости, и на кончике одного из них нервно задергалась жилка... Ее этюды исчезли. Бесследно. Вместе с рисунками незнакомца, столь тщательно выправленными ее придирчивым карандашом... Но почему? Этого она никак не могла понять, целых два дня бродя по дому и ожесточенно уничтожая повсюду следы пребывания незнакомца. Она стирала, перетряхивала постель, мыла и без того зеркально чистые окна на террасе и в доме, скоблила лестницу и выбивала диванные подушки. Собрав все бывшие в доме ножи, вилки, чашки и ложки, она свернула их в узел из старой, выцветшей скатерти и, порывисто выбежав из дому, даже не заперев дверей, помчалась к берегу. Начинался прилив.

 

17.

Морская волна встретила ее, как всегда, приветливо, нежно лизнув соленостью ее пальцы. Нервно, широко взмахнув рукою, Женщина бросила тяжелый тюк с посудой в ласковое шипение . Тюк стремительно пошел ко дну, но ей этого показалось недостаточно. Развязав полы халата, она решительно, резко вошла в воду, окунулась несколько раз, потом нырнула, пробыв под водою довольно долго. Волны накатывали на нее, дерзко и в то же время ласково касаясь изгибов ее тела... Когда один из барашков пены нежно лизнул кончик ее груди, она, вздрогнув, выпрямилась во весь рост и, отряхивая кисти рук, как дельфин или юркая рыба, почти выпрыгнула из воды. Накинув халат на мокрое тело, побежала босиком к дому, держа сандалии в руках и не замечая остроты камней... Полчаса спустя высокий, стройный силуэт женщины показался на тропинке, ведущей вверх. Ее полуденная, удлиненная тень направлялась прямо к угрожающе холодному, «заскальному» обиталищу с закрытыми ставнями. Но, постояв около него не более пяти минут, и внезапно махнув рукой, Женщина, коснувшись пальцами широкополой белой шляпы, решительно свернула на другую тропинку, ведущую в городок наверху.

 

18.

Она вернулась только через три часа, нагруженная сумками и корзинами, из которых выглядывали коробки, перевязанные нарядными ленточками, тесьмой и бантами. Осторожно выгрузив весь их ворох на пугающую белизну кухонного стола, по которым скользили уже почти предзакатные солнечные блики, она принялась по очереди открывать их.. Бокалы, фужеры, чашки, блюдца, ножи, вилки, засверкали, заиграли всеми тонами и гранями стекла, стали и фарфора, забренчали, зазвенели, ожили в жарких лучах солнца... Подойдя к холодильнику, женщина достала из него запотевшую бутылку вина, откупорила ее, присела у стола. Светлая журчащая влага пенисто стекла на дно нового бокала. Он заискрился жидким, подвижным янтарем. Женщина задумчиво подняла его, повертела в руке и, словно вспомнив что-то, гибко потянулась к сумке, на дне которой лежала аккуратно перевязанная коробка с виноградом и персиками. Наткнулась на сложенную в гибкий рулон газету, купленную в городском киоске вместе с лощеным дамским романом. Развернула ее, нетерпеливо пробежала глазами по строкам на первой полосе, резко шатнулась туловищем вперед, едва не упав со стула. Тонкая ножка бокала скользнула было от толчка вниз, но она успела поймать ее, облизнула пальцы, облитые вином внезапно пересохшими губами. Нервно скомкала газету в тугой шар и метко бросила в мусорную корзину. Листы непокорно топорщились, крылатились словно зловещая черно-белая птица.. Чайка или альбатрос, так часто и тоскливо кружащие над морем? Она — не знала. Повинуясь внезапному порыву, просто — схватила лежащую на дне сумки новую зажигалку. Чиркнула ею. Коробясь под жарким дыханием огня газетные листы, стали распрямляться... И перед ее глазами вновь заплясали буквы объемной статьи на первой полосе:

«Молодой, подающий надежды, художник Н ****** , только что представил взорам взыскательной публики целую серию рисунков, которые словно набросала не рука вчерашнего инженера-конструктора, но явно — нового современного мастера карандаша и кисти. Особенно сильно во всей представленной серии из двадцати работ впечатляют два рисунка, в манере итальянского карандаша: «Безмолвные Небеса» и «Лилит и львица», написанные в столь необычной для молодого художника резкой, энергичной манере, манере совершенно зрелого мастера, давно знакомого с секретами Бытия, ликами Жизни и Смерти..

Выставка, представленная не так давно на юге Побережья, продолжает свое триумфальное шествие по его городам . Рады сообщить нашим читателям, что работами Н******* заинтересовались художественные галереи Софии, Варшавы, Москвы, Байе... Одна из крупнейших частных итальянских галерей также предложила купить этюды новоявленного «А. Дюрера* двадцать первого века». Только за эстамп «Лилит и львица» Н**** была предложена сумма, в десятки раз превышающая номинальную стоимость этюда-оригинала, высоко оцененную известными экспертами-коллекционерами...»

Она поперхнулась дымом. Выхватила остатки газеты из корзины. Обугленно скалилась на нее спокойно лежащая у ног Лилит львица. Но пламя пощадило только изгиб спины легендарной любимицы Бога... Женщина вышла из кухни... Поднялась наверх, в мансарду. Несколько минут спустя сошла вниз, держа под мышкой объемный планшет, а в руках складной стул — шезлонг. Она спешила к морю. Прилив заканчивался...

 

19.

Закат плавился багряно-жидким золотом в огромной чаше моря. Женщина сидела в шезлонге, опустив руки на колени... Около нее на песке лежали два листа ватмана. С одного из них на уставшую художницу напряженно взирала прищуренно-обманчивым взглядом котенка львица, напрягшаяся под нежной рукой Лилит, а на другом... Другой, свежеоконченный этюд представлял собой композицию из трех застывших фигур: Лилит, гневно прикрывавшую роскошным водопадом волос верхнюю часть своего ослепительно манящего тела; львицу. ощерившую пасть в грозном рыке и выгнувшую спину в готовности смертельного броска, а... чуть поодаль застывшую в невольном оцепенении недоумения фигуру смуглокожего мужчины. В одной руке он держал кисть винограда и протягивал ее Лилит..., а в другой, спрятанной за спиною, — тонко заточенное острие ножа...

 

20.

...Женщина сидела в шезлонге прикрыв глаза, словно уснув. Кусочек грифеля скатился с ее колен, и волна тотчас облизнулась, проглотив его. Лукавая, подвижная, она стала тихонько подбираться и к ватману с этюдом, и уже попробовала было на вкус его уголок, но внезапно женщина гибким, резким движением перегнулась вниз, подобрала листы и бережно вложила их в коленкоровый планшет. Сбросив с ног сандалии, скинув через голову легкое платье-тунику, женщина бесстрашно подошла к кромке волн, лизавших ее пальцы. Затем вошла в воду — почти наполовину. Волна тотчас подбросила ее, как пушинку, накрыла с головой, нежное кружево пены несколько раз осторожно лизнуло ложбинку ее груди, изгиб шеи, как бы прося прощения, смывая карандашный, невесомый, легкий штрих недавних впечатлений, обид, желаний. Всего лишь навсего — какие-то полторы-две недели из жизни женщины.. Не так уж и много, по сравнению с вечностью, — не правда ли?....

______________________________________

3 — 11 февраля 2006 г.

* Известно, что знаменитый немецкий художник и гравер А. Дюрер был прекрасным анималистом

 1    2

«Аллея длиною в жизнь». Повесть.

«Вы действительно — Мадам...», маленькая повесть.

«Карандашный штрих», рассказ.

Историко-биографические очерки — Художественная проза

Стихи

«Жизнеописания» Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Подробное описание погрузка и вывоз строительного мусора на нашем сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com