ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


 

Содержание раздела

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ

Мария Михайловна Лермонтова:
«Ландыш за стеклом или размышления над семейной хроникой».
Новелла-биография.

 

От автора.

С портрета неизвестного художника, скорее всего домашнего живописца-самоучки — смотрят на меня глубокие, как омуты, как звездные пропасти, как тайная жизнь души, как колодезная влага, глаза.

Глаза не юной, шестнадцатилетней барышни, какой, по видимому, и была она в ту пору, когда писали с нее сию «домашнюю парсуну» (по заказу властной, но безмерно любящей ее матери), а человека, знающего нечто тайное, некую магическую волшебную силу чувств и не менее магическую, сладостную горечь больших страстей человеческих, сладостную настолько, что можно и напрочь забыть о горечи страстей сих...

О матери Михаила Лермонтова известно непозволительно, до дерзости отчаяния, мало. Ни даты рождения, ни даты венчания. Небольшой абзац в солидном томе — «кирпичике» Лермонтовской энциклопедии, разбросанные, сухие строки в примечаниях к изданиям писем, и пара прекрасных, до озноба, строчек-рифм гениального ее сына, сохранившего о ней на дне души своей едва ли не самое пылкое, не самое чудное, по короткости своей печальной, воспоминание...

С него и начнем, пожалуй...

 

«Когда я был трех лет, то была песня,

от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить,

но уверен, что если б услыхал ее, она

бы произвела прежнее действие.

Ее певала мне покойная мать».

М. Ю. Лермонтов. Дневник.

 

1.

...Машенька Арсеньева певала частенько. Она полностью, всею душою уходила в чарующие, медленные напевы, в которых изливалась ее тоска, ее неизбывная печаль от преждевременного знания горечи этого мира: странного, пленительного, ужасающего одновременно! Первое впечатление детства, застывшее навсегда в ее душе: свежий, дурманящий запах хвои, блеск завернутых в серебряную бумагу орехов, разноцветные ленты из фольги, оживленный говор и смех гостей в зале и искаженное ужасом лицо матери, судорожно сжимающей в руках ворот замысловатого маскарадного платья: не то вдовы, не то стареющей венецианской догарессы. Маменька и оделась в тот черный гипюр лишь по странной прихоти супруга, Михаила Васильевича, накануне вечером, словно бы невзначай, за игрою в пикет, обронившего странные слова: «В завтрашнем маскераде будешь ты у меня, Лизанька, вдовушкою, а ты, Машенька, сироткой».

Маменька тогда и бровью не повела, лишь чуть сморщила лоб в неудовольствии внутреннем: пристало ли ей, урожденной Столыпиной, рядиться в маски, да еще столь причудливые, в угоду капризам арсеньевским?! И Машенька, сползшая в ту минуту вечернюю с колен отца, в непонятной тревоге ахнувшего где то в горле сердечка, словно прочла тайные мысли матери: «Ах, Мишель, Мишель, все никак не уймется, по полтораста человек гостей приглашает в вечер, а сами в долгах, будто в шелку, последний фермуар жемчужный* (*дамское украшение, крепившееся на волосах — Р.) заложил на днях. Да вот еще просит бумагу в Опекунский совет подать, дабы карточные долги чести оплатить смог! А может, и не долги это вовсе, а прихоти многочисленных его молодых капризниц-одалисок, кто ведает доподлинно?»

Да уж, любезностью и веселой живостью нрава своего мог Михаил Васильевич Арсеньев любую даму очаровать без усилия видимого, в какие-нибудь четверть часа, с легкостию и грацией мотыльковой истинного ценителя жизни, жуира, светского остроумца, бывшего гвардейца, одним словом!

Да и сама она, Елисавета Столыпина, гордая, чересчур степенная, даже несколько неуклюжая, двадцатилетняя девица, из знатной и славной фамилии, не красавица, но наружности приятной, украшенной старинным достоинством манер и румянцем во всю щеку, легко попалась в путанные сети блестящего ритора-гвардейца!

В двадцать семь лет своих, при поддержке влиятельных родных супруги, стал Михаил Арсеньев местным предводителем дворянства, и часто самые спорные и неразрешимые «гордиевы узлы» жизни уездной мог легко распутать с помощью истинного природного обаяния и всем завидного дара красноречия.

На все «столыпинское», прочное приданое жены и на свадебные подарки — серебряными ассигнациями, полученными от родных, людей сериозных и практичных, — купил Михаил Арсеньев несколько десятин земли в чембарском уезде Пензенской губернии и назвал новую усадьбу затейливо, по местному: «Тарханы»...Записал ее на имя супруги.

Там, в Тарханах, и родилась вскорости единственная дочь молодых помещиков, Машенька, Мария Михайловна Арсеньева...*

_________________________________

* Подлинная дата рождения матери Поэта — неизвестна — Р.

 

2.

Поначалу грезили молодожены Арсеньевы счастливо окружить себя целым выводком ребятни, но Бог рассудил иначе: вскоре после первых родов занемогла Елисавета Алексеевна тяжко, румянец на щеках ее угас, и к тридцати годам напоминала она наружностию своею увядающую старуху. О наследнике имения мужеска пола забыть пришлось по совету доктора напрочь, да только темперамента своего не смог Михаил Васильевич, при всем пылком желании, никак удержать!

И зажить степенным помещиком, как о том судила-думала Елисавета Алексеевна, муж ее в усадьбе своей совсем, совсем не возжелал. Каждый месяц устраивал в Тарханах то концерты, то спектакли, то охоту, то маскерад шуточный, с колпаками, нарядами да масками, и сам первым шутейником был в маскерадах тех, изысканным и столь артистичным, что гости уездные диву давались: на такое ум их не был способен, а ведь почти у каждого, по обычаю того времени, водились в усадьбах крепостные театры с домашними актерами и актерками! Устраивал Михаил Васильевич и яркие елки для ребятни уездной, а на потеху соседям из Москвы привез карлика-слугу. Да тот, как забавен не казался, но малым ростом своим и сериозною миною пугал домашних в темноте до обмирания сердечного: уж на что Елисавета Алексеевна сама не из пужливых была, а и то рукою махала и крестилась, встретя ненароком разноцветный шар на коротких ножках в антресолях дома тархановского! Спать сей карлица несуразный любил на подоконнике фасадного окна, и к вечеру обычно собиралась возле дому господского целая толпа усадебных крестьян, да и помещиков окрестных тоже. Всем умел потеху устроить Михаил Васильевич, что ни говори! Никому покою не давал. И прежде всего себе!

 

3.

Даже Машеньку, тихую голубку болезную, и ту норовил неугомонный батюшка-жизнелюб увлечь пожарами души своей, что горели в нем, не угасая. Брал вечерами на колени, наигрывая простенькие мелодии на клавикордах, песенкам французским учил, да разным па замысловатым... Хрупкое дитя по вощеному паркету скользило, ручки худенькие воздымая к потолку, и играли на своде тени узорные от свечей восковых, дорогих, по шестьдесят четыре рубля ассигнациями за пуд; и тоскливо замирало сердце у Елисаветы Алексеевны, тревожно взглядывала она на Машеньку, а уж что думала — бог ведает!

Еще кисть держать учил Машеньку папенька, и барышнею вовсю уж рисовала она тщательно в альбомах своих черною тушью раскидистые деревья, цветы-розаны, ручьи и реки, а чаще всего лица человеческие, профили. К примеру, профиль кузины своей, Машеньки Шан-Гирей, изобразила пером тонким столь отчетливо, что отец последней решился рисунок вывесить в кабинете у себя: вместо парсуны.

Под тихостью натуры тлел в Машеньке-голубке опасный «арсеньевский» огонь, и мать замирала в ожидании: к чему то он приведет?

 

4.

Михаила Васильевича, чуяла она сердцем, нескончаемый пыл натуры привел, несомненно, лишь к краю пропасти. На старости лет влюбился чембарский предводитель. Безумно, страстно. Проживала роковая пассия господина Арсеньева по соседству, прозывалась госпожою Мансырьевой, и была замужнею дамою, но муж ея, человек военный, пребывал в вечном отсутствии, и молодая чернобровая и вертлявая хозяйка села Онучи, на положении «соломенной вдовушки» принимала галантного соседа безотказно! Что за нею, безотказностью, скрывалось, многие догадывались. А владелица Тархан и законная супруга старалась и вовсе не думать. Отмахивалась от досужих сплетен. Закрывала глаза рукою. Но все чаще не шел пасьянс любимый, не складывались угодным узором карты, и под звук Машенькиного тихого напева, роняла Елисавета Алексеевна скупые слезинки, а глаза ее блестели. Но не влагою, а жарким огнем... Судя по горести, которой часто предавался влюбленный в чужие прелести супруг, тайный его роман немного приносил ему счастия. А раз так, думала про себя Елисавета Алексеевна, остается все перетерпеть. Перемелется — мука будет...

 

5.

Но не перемололось. Страшный гром грянул в семействе Арсеньевых первого января 1810 года. Затеял Михаил Васильевич на этот раз в Тарханах к обычной усадебной елке впридачу еще и маскерадный спектакль, на этот раз из Шекспирова мрачного «Принца Гамлета» — и себе костюм смастерил — могильщика, ни меньше, ни больше. И гостей, как водится, пригласил, и даже нарочного в Онучи отправил за дамою сердца, не моргнув и глазом перед женою! Да к даме той не вовремя муж воротился, и камердинеру верному восвояси с приглашением маскерадным и запискою пылкою пришлось воротиться. Записка фривольная, разумеется, побывала сей час в цепких руках Елисаветы Алексеевны, но, узнав от камердинера, что маскерад зимний все же не будет омрачен тенью очаровательницы хищной, хозяйка Тархан немного повеселела. Она еще не знала, какою натуральною, а не англицкой, маскерадной, трагедией обернется для нее сия шумная новогодняя ночь... Елка и веселие новогоднее были в полном разгаре, и Михаил Васильевич, выйдя из кабинета в костюме и маске, сел в кресло и, посадив с собою рядом по одну сторону жену, а по другую — несовершеннолетнюю дочь, повторил им вполголоса свою шараду, сказанную за вчерашним пикетом. Они, хотя все и выслушали среди маскерадного шума, но значения тому не придали вовсе: внимание их отвлекали то и дело подходившие гости. Елисавета Алексеевна, за хозяйскими заботами и думами, пропустила слова мужнины мимо уха: вздор все, достаточно с него будет и черного гипюру, что на себя надела, он ей не слишком к лицу: бледнит и полнит!

После произнесенной загадочной тирады, хозяин Тархан вдруг встал и вышел из залы в соседнюю комнату, буфетную, вытащил из шкафа пузырек с ядом, выпил и упал. Изо рта у него тотчас пошла обильная пена, он несколько раз передернулся судорогою и затих, вытянувшись, ибо был мертв!

Среди гостей раздались вопли ужаса и сдавленные рыдания, дамы выбегали в переднюю, роняя украшения и цветы с волос. И прежде, чем Елисавета Алексеевна поняла, что роль так причудливо означенная ей мужем, стала навсегда горестною явью, дом ее опустел. Ей сделалось дурно, пришедши же в себя она тотчас выехала с ошеломленной холодом ужаса дочерью в зимней карете в Пензу, к родным своим.

«Пробыла она в Пензе шесть недель, не делая никаких поминовений». — писал позднее П. Шугаев, сосед Арсеньевых по имению.

 

6.

В роль властной вдовы вошла поручица Елисавета Алексеевна Арсеньева не постепенно, а почти сразу, ибо и при жизни мужа ощущала себя полною хозяйкою четырехсот девяноста шести душ крепостных, земель, лесов и угодий пахотных. И одиннадцать душ дворовых, что принадлежали мужу, после кончины его, тотчас переписала на свое имя, прибрала к рукам и орловских крестьян, пересланных в Тарханы по ее настоянию, после семейного раздела имущества между родными Михаила Васильевича. Лишь один резон приводила она беспрестанно охавшей родне: Машенька у нее на руках, барышня, почти что на выданье...

 

Да, о Машеньке надлежало теперь думать более, чем прежде, хотя поначалу, от крепкой душевной обиды на мужа, едва не отправила Елисавета Алексеевна единственную кровинку свою в Смольный институт девиц благородных, под опеку Императорского семейства. Прошение на имя начальницы Смольного подано было, и ответ получен благосклонный, но в списках воспитанниц за 1810 год, противу фамилии «Арсеньева», значится сухо: «Не представлена»...

Не вырвалась тонкокрылая пташка из родительского гнезда, тихо звенел нежный ландыш фарфоровыми чашечками цветка своего под стеклом тесной оранжереи пензенского поместья, с парками, прудами, куртинами, аллеями и беседками... Машенька вроде бы и не противилась воле родительской: все пела да в альбомах чертила, дитя воздушное... К щекам ее больно редко румянец приливал, и норовила чадо свое Елисавета Алексеевна, по совету доктора домашнего, чаще на воздух вывозить, благо, бывали, по надобности денежной и семейственной, то и дело в Васильевском, имении «арсеньевского наследства», которое тоже, по разумению Елисаветы Алексеевны, справедливо разделить надлежало!

 

7.

Ну, а пока «вдова маскерадная», поручица Арсеньева с родными покойного супруга бумаги по разделу имущества разбирала, Машенька ее на окраине аллеи парка Васильевского судьбу свою негаданно нашла. Пехотный капитан Юрий Петрович Лермонтов, вышедший в 1810 году в отставку, приехал в имение свое, Кропотово, и сделался соседом Арсеньевых по Васильевскому. Зачастил на их чаи и вечера с танцами. В шумном, веселом и безалаберном доме, этому кудрявому шутнику, красавцу, начитанному, обаятельному, с обворожительною ямочкою на подбородке и живыми темными глазами, вспыльчивому «дамскому угоднику», выпускнику Петербургского кадетского корпуса, быстро нашлось место... И не только в доме Арсеньевых, но и в сердце тихони Marie!

 

Родные отца ее, прознав о склонности сердечной, обрадовались до восторга, и на Елисавету Алексеевну попробовали немедля воздействовать:

браки, де, совершаются на небесах! Но та уперлась. В какую бездну безнадежности себя Машенька толкает, ведь капитан Лермонтов не просто беден, он нищ, гол как сокол, имение заложено-перезаложено! На что же они жить то станут?! Не быть по сему, не быть... Однако ж — сбылось... Машенька в разговоре с Елисаветою Алексеевною столь упряма была, что пригрозить решилась: либо материнское благословение и с Юрием Петровичем под венец, либо яду примет, как покойный батюшка. Затрепетала «рсеньевская жилка», загорелся тлеющий доселе тихо уголек... и испугалась Елисавета Алексеевна до тоски смертельной, хоть и не видела надежности в капитане гвардейском, Жорже Лермонтове... Надежности истинной, мужской, что была все же, явственно ощущалась ею сквозь светскую, маскерадно-мишурную пыль в супруге покойном, Михаиле Васильевиче... И еще одно мешало Елисавете Алексеевне с зятем будущим до конца примириться: как омут темна и скрытна была для нее его натура: и любезен то, и разговорчив, и светски тонок, а все не поймешь, что на уме, прозрачности душевной нету. И опять же: семейство его кропотовское, все у него на шее камнем висит — и старуха-мать, и три незамужних сестры-вековухи... А когда такой хвост, то змеится он больно удушливо и длинно...

Но Машенька — натура пылкая, романная, даром, что тиха, но коли уж душа ее попала в омуты «кропотовского обольстителя», то и руку ему свою она обещала без колебаний и промедлений практических, куда ей матушкины резоны! У нее свои были: «люблю, жизни не мыслю», и не было в сей упрямой дочерниной пылкости докучливого: «должна любить», как присутствовало то, не означенное словами, когда то в душе Елисаветы Алексеевны. И, невысказанное, смутно радовало это Елизавету Алексеевну, а чем — не понимала она. Не могла уяснить себе, лишь вздыхала со смутной улыбкою. Знала ли, что истинное сердечное расположение волю душе дает или что иное мыслила, кто ведает?..

 

8.

Ну а Машенька, та летала горнею птичкою, все с «адамантом» в альбомах тушью рисовали: ивы склоненные над рекою ли, ручьем, озером; то розно стоящие, то ветвями и стволами сплетенные друг с другом, да французскими виршами баловались: Жорж-разлучник был большой охотник переводить да декламировать, Машенька — писать, но все что то о грустном: разлученных сердцах, вздохах томных, прощании и ожидании...

 

При этом чарующая пылкость сверкала в ее очах, слабый вздох вырывался из груди, и непрошенный жених с готовностью приникал к ее бледной руке, скользя вопрошающим взглядом по лицу Елисаветы Алексеевны. И столько во взгляде этом было мучительного для гордой столыпинской своенравности вдовы-поручицы жгучего моления, что уступила она, приняла разумом выбор дочери, хотя сердце и горело противностью!

......................................................................

 1    2

http://uprav.ru/ курсы кадровых работников в москве. Организация кадровой.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com