ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


 

Содержание раздела  Контактные данные

Мария Михайловна Лермонтова

 1    2

9.

Ни даты, ни места венчания молодых влюбленных беспечная к их роману история в своих скрижалях не сохранила. Мы знаем только, что скоротечным, горько-медовым счастием своим наслаждалась юная госпожа Лермонтова (*Ей едва минуло 16 и в некоторых документах совсем недавно упоминалась она как малолетняя дочь госпожи Арсеньевой! — Р.) совсем недолго, увы! Да и как было наслаждаться им, если Матушка, под крылом которой с изящною неумелостью пыталась юная «капитанша» Мария Лермонтова свить свое семейное гнездышко, то и дело бросала на нее из-под нахмуренных бровей, косые, напряженные взгляды, разговаривала мало, все более молилась, крестилась да вздыхала, с с новоявленным зятем за ужином не любезничала! А ежели что и говорила, то все со скрытою насмешкою... А тут еще зарево войны с французами заполыхало, заговорили о скорой победе маленького корсиканца, о сожженных деревнях и сотнях убитых. Почти все дядюшки Столыпины — братья Елисаветы Алексеевны — на поле брани обретались, и она, никогда прежде не плачущая, вечера и ночи проводила в молельне, жарко выпрашивая у Матери Божией живота любимым своим братьям, мужскому началу семьи Столыпиных, чей корень издревле был крепким, не то, что хлюпкий, взрывной арсеньевский, да жидкий, женолюбивый лермонтовский... Однако семя его прельстительного и переменчивого настроением как вода вешняя, лермонтовского, рода, скоро должно было прорасти во чреве хрупкой голубки Машеньки, и несмотря на все тяготы дороги повезла ее властная хлопотунья-мать в Москву — полусожженную треклятым Буонапарте, растерянную, растерзанную, строящуюся, пахнущую лесом и смолою, наполненную возвращающимися в нее жителями... На многое не надеялась Елисавета Алексеевна в ту, послепожарную, пору: жили у родных, рады были лишней чашке драгоценного молока, и редким встречам за чайным столом со знакомыми, которые не опомнились еще от горестей потерь своих, людских и имущественных, но одно твердо знала про себя вдова Арсеньева, собиравшаяся по осени стать бабушкою:ежели что, Машенька ее в надежных руках очутится — и повитухи умелые, и врачи в Москве все же сыщутся, чай, не захолустье пензенское!

 

10.

Так оно и вышло: сыскались в ночь с 3 на 4 октября 1814 года и доктор, и повивальная бабка, да уж больно напугала она и Машеньку и саму Елисавету Алексеевну, приняв на руки долгожданное дитя, внука Мишеньку: что умрет чадо желанное не своею смертью! Мария, та было слезами залилась, но прицыкнула на нее матушка, рукою махнула: полно бабские бредни слушать, мало ли, что с дури в голове-то выдумать можно!

Ну и что ж, что Мишенька слаб, вот весною выедет в деревню на воздух, да на молоко парное, сил то и наберется! А Марии надобно себя теперь для более драгоценного дитяти блюстить, а не следить мокрыми от слез глазами за каждым вздохом и недовольною миною Юрия Петровича, супруга разлюбезного! Тот только и знает, что шмелем кружит вкруг столов робберных, хотя в кармане и алтына не водится, да с горничными шалит, передники им оправляя в уголках темной залы.

 

О последнем, разумеется, не говорила вдова Арсеньева дочери, но часто, склонясь над колыбелью внука, закусывала губу от досады, слыша, как в соседней комнате нервно спорят о чем то молодые: как оправдывается взвинченным фальцетом Жорж и нервно всхлипывает Машенька. Должно быть сердце ее не могло смириться с охлаждением супруга к ее тихим чарам. В горячечном ее тоне, похожем все более на бред, слышались столь тоскливые ноты безысходности и какой то скрытой угрозы одновременно, что хваталась Елисавета Алексеевна за голову, волосы, еще не седеющие под строгим шелковым вдовьим капором, шевелились от ужаса: чудились ей в этих укорах-всхлипываниях нечто недоброе, бедовое, ведь знала она — сначала огонек арсеньевский тлел в Машиной душе исподволь, а потом разгорелся в большой пожар любви к непутевому бонвивану-гвардейцу. Так и полыхает огнем тем ее душа до сей поры. Все напряжение сил своих на это она кладет! Такая уж уродилась: половиною сердца и разумом жить не может.

 

Но уж что, что, а сей силы чувства Машенькиного, по разумению Елисаветы Алексеевны, не был отставной капитан из роду шотландцев Лермонтов достоин, ибо скользил всегда лишь по поверхности жизни. И вдову-поручицу неотвратимо ужасал момент предстоящего прозрения дочери — как-то выдержит крушение романтических надежд душа ее, жаждущая, одновременно: загадки и простоты, новизны и постоянства, тепла и прохлады недоступности?!!

Сложная натура супруги была в чем то для взрывного и капризного Жоржа не -постижимою загадкою, а над загадками задумываться он не очень любил... Интрижки же свои с горничными он и вовсе всерьез не воспринимал — обычное барское времяпрепровождение от скуки, вполне в духе времени! А ведь и правда, грехом сие ни у кого не считается, так только плотскою забавою! А что матери семейства от этого всего часто слезы льют, так ведь известно, слезы женские — дело несурьезное, все одно, что летний дождь... Высыхают быстро, да и какая девка арсеньевская их достойна? Разве что бонна Мишенькина, Сесилия Феодоровна, пухлая немочка, кареглазая и живая, смешливая, кстати и не очень?.. Вот тут, кажется, закралось что то в сердце зятя Жоржика посерьезнее, остеречь бы его, беспутного, ну да разве углядишь!

 

11.

...А Машенька все еще певала, как не лежала в постеле* (*Старинная форма произношения — Р.), но — тише, день ото дня. Коли чувствовала себя немного здоровее, то вышивала крестом или гладью, вяло перебирала нитки гарусные, да клавиши фортепьянные, усадив сына Мишеньку к себе на колени, тот склонялся к ней на хрупкое плечо темно русой головкою и начинал раздумчиво плакать или засыпал... Гнала тотчас Елисавета Алексеевна в гостиную нянек, да не хотел внук с материнских колен слезать, одаривал таким сумрачным взглядом, что нянюшки верные шарахались, даром, что дитяти два годка было! Ходила Машенька и по деревне, в избы крестьянские заглядывала, лекарство занедужившим раздавала, только барыня с нее была больно плохая: воротившись с прогулки не могла ни на какие расспросы матушки толком ответить: где крышу поправить надо, кому лошадь нужна, а кому — корова... Махала на нее рукой в сердцах Елисавета Алексеевна: «госпожа то ты, госпожа, да не нашей породы, не столыпинской!» Машенька тихо краснела, силилась улыбнуться, и снова льнула к крошечному Мишеньке, заглядывала в глаза супругу. Тот вспыльчиво журил ее за излишнюю тихость нрава, но рад бывал безмерно, что предпочитала она ему не возражать ни в чем, даже и в том, что часто ездил с визитами к соседям, допоздна засиживаясь за вистом и бостоном, что на ее глазах ухаживал за чужими женами, в своем хроническом безделии «не хозяина дома», таковым образом, словно оправдывая и всячески утверждая свое существование на земле! Юрию Петровичу достаточно было давящей властности Елисаветы Алексеевны, в чьем доме он чувствовал себя скованно, каких бы то ни было проявлений натуры жениной, мешавшей ему так увериться в мужском своем начале он бы уже не стерпел, и вспыльчивость его природная была тому большою порукой!

 

12.

Счастливы были молодые господа Лермонтовы лишь тогда, когда хотя бы на пару недель вырывались в наследное имение Юрия Петровича Кропотово или в соседнюю с Тарханами Михайловку, купленную вскоре после рождения Мишеньки...

Словно расправляли крылья от невидимого, «столыпинского» гнета: веселились, устраивали домашние вечера с шарадами и танцами, прогулки по парку, катание на лодке в пруду, тихое буриме в столовой за обеденным чаем... Но Машенька тосковала по сыну, оставшемуся на руках бабушки, и душа ее, невольно вздыхая, устремлялась в Тарханы, туда, где юркими мышами бегали по комнатам и коридорам смазливые горничные, шуршала юбками пышнотелая Сесилия Феодоровна... ...

 

Возвращались, и Мишенька, чуть подросший за неделю-две отсутствия родителей, бежал им навстречу, смешно переставляя пухлые ножки. Следом спешила бонна, приседала, затеняя ресницами карие, плутовские глаза-маслины. На все нервные распросы Марии Михайловны бонна отвечала отчетливо-неразборчивою немецкой скороговоркою, но вскинуть взор на Юрия Петровича боялась, лишь белая и полная шея ее неумолимо покрывалась розоватыми пятнами.

Мария отводила взгляд, ей было неловко следить за тем, как неотрывно , словно зачарованный, смотрит супруг на эту полную, розовато-белую, молодую шею. Ей самой шея сия напоминала свиной окорок, и она, не в силах сдержаться, брезгливо кривилась.

Елисавете же Алексеевне, стоявшей при этой всегдашней встрече в дверях в парадную залу с вечною иронической усмешкою, казалось, было ведомо все, что творилось в моменты возвращения домой в душе дочери. Но Мария, плотно закрывая двери своих покоев, словно силилась закрыть от матери и вход в собственную, истерзанную сомнениями, душу...

Она ничего никому не говорила, только чертила пером в бархатном альбоме и часами рыдала, положив голову на руки. Или же до рассвета читала, лежа в постеле, баллады Жуковского и вечную руссовскую «Элоизу». Юрий Петрович ночами всегда отсутствовал — «винтил» в пух и прах или же возвращался под утро из комнаты бонны, крадущимися шажками пробираясь к дверям запертого на ночь кабинета. Половицы предательски скрипели, и чуткое обоняние нервной отшельницы тотчас угадывало знакомый запах вина, табаку и чужих пачулей. Мария вздыхала, роняла книгу и опять заливалась тихими слезами, глаза ее темнели, губы она от досады искусывала в кровь, и то и дело кидалась к окну, распахивая его настежь. Густой туман тотчас окутывал ее худенькие плечи в тонкой ночной сорочке, она то и дело потирала их руками, зябко ежась. Ноги стыли и в туфлях на лебяжьем пуху, но от окна она не отходила, упрямо всматриваясь жадными темными омутами глаз в молочно-сероватую даль. Что она силилась там разглядеть?... Никто ведать сие не мог. Быть может, свое ускользающее счастье? Или только страстную грезу о нем?....... Рассеянно-виноватая нежность мужа по утрам лишь усугубляла ее пылкие мучения, как и молчаливо тревожный, вопросительный взор матери.

 

13.

В августе 1816 году в семействе Арсеньевых-Лермонтовых разразился неожиданный скандал. Суть его состояла в том, что Елисавета Алексеевна отказалась выдать дочери и зятю, по подписанному прежде ею же заемному письму ( вместо приданого) очередные десять тысяч рублей ассигнациями. Отговорилась тем, что доход с имения якобы составил за год всего-то 500 рублей! Жест сей был достаточно красноречивым: ни он сам, ни Мария Михайловна не посчитали нужным скрыть досады, но и открыто обвинить мать и тещу в прямом обмане не посмели. Едва только Юрий Петрович заикнулся о необходимости хоть какой то ренты, ему тонко намекнули на карточные долги и частые отлучки... Отставной гвардии капитан вспылил и тотчас выехал в Кропотово. Оставив Марию Михайловну в нервическом припадке и слезах. Уехала, не в силах видеть страданий дочери, и Елисавета Алексеевна, вконец раздосадованная, — в Пензу, к родным, да вскоре птицею назад обернулась: посланный в Тарханы за известиями нарочный, привез письмо домашнего доктора: молодая барыня уж неделю как с постели не встает...

 

23 января января 1817 года, Михаил Михайлович Сперанский, давний друг и сосед по имению Арсеньевых, писал Аркадию Алексеевичу Столыпину, брату Елисаветы Алексеевны: «Есть новость для Вас печальная, племянница ваша Лермонтова... весьма опасно больна сухоткою или чахоткою... Мало надежды, а муж в отсутствии»... И тут злопамятствовала Елисавета Алексеевна, «вдова маскерадная», зятю не сообщала вестей печальных! А может, и не до того было ей ибо ночами просиживала у постели безнадежной Машеньки, днем — зорко надзирала за хозяйством, да силилась улыбаться Мишеньке, что печально и не по детски серьезно смотрел очами своими прямо в измученную беспрестанным страхом еще одной потери, Душу?

 

14.

24 февраля 1817 года Мария Михайловна Лермонтова скончалась. Ее сыну не было еще и трех лет. Но день похорон матери он запомнил, описав его в поэме «Сашка». Там есть строки, идущие вовсе вразрез с общим саркастически-«бейроновским» тоном всего повествования, и наполненные острой, неизбывной тоской:

 

Он был дитя, когда в тесовый гроб

Его родную с пеньем уложили.

Он помнил, что над нею черный поп

Читал большую книгу, что кадили,

И прочее... и что закрыв весь лоб

Большим платком, отец стоял в молчанье...

__________

5 марта 1817 года Юрий Петрович, выждав, по обычаю, положенные первые девять дней траура, покинул Тарханы. Уже навсегда. Взять с собою сына Елисавета Алексеевна ему категорично не позволила. А срок своего заемного письма продлила еще на год. Более того, оберегая внука, как свою личную собственность, от всяческих возможных « посягательств отца» составила следующее свое духовное завещание:

«Ныне... сим предоставляю по смерти моей, родному внуку моему, Михайле, принадлежащее мне, с тем, однако, ежели оный внук мой будет по жизнь мою до времени совершеннолетия его возраста находиться при мне, на моем попечении и воспитании, без всякого на то препятствия отца его, а моего зятя, ежели же отец внука моего истребовает, чем, не скрою, нанесет мне величайшее оскорбление: то я, Арсеньева, все ныне завещанное мною движимое и недвижимое имение предоставляю, по смерти моей, уже не внуку моему, а в род мой»* (*Текст духовной Е. А. Столыпиной-Арсеньевой, как и все другие документы, цитируется по книге А. Марченко «С подорожной по казенной надобности» стр. 50. Москва. Изд. «Книга». 1984 год. Орфография подлинника сохранена. —Р.)

 

15.

Юрий Петрович, скрепя сердце и гвардейскую, дворянскую свою гордость, отступился. Он ведь не мог гарантировать своею нищетою того положения в обществе, которое давало его сыну властное и безмерное в своем обожании, попечение бабушки. Но Елисавете Алексеевне словно мало было видимого всеми унижения зятя и она растянула мучительную для него выплату денег по заемному письму — приданому — еще на полтора года. Деньги зять-вдовец получил от тещи только в мае 1819 года. Злые языки в округе поговаривали, не зная об условиях займа и духовной, что игрок и кутила Жорж Лермонтов продал единственного своего сына теще за двадцать пять тысяч рублей ассигнациями! И, быть может, были языки сии не так уж не правы — как то странно во все века и времена выглядит желание вдовца во чтобы то ни стало получить приданое покойной жены, а не оставить сии деньги сыну, который рос у «матери обожаемой им женщины»* (* Собственные слова Ю. П. Лермонтова из письма-завещания сыну. — Р.), согласись, милый читатель?...

 

Краткий эпилог.

 

.....Но судить обо всем этом нам слишком неловко в маленьком и беглом очерке-новелле, да и к то нашу немного печальную историю «о хрупком ландыше за стеклом, о бледном цвете подснежном», (*М. Ю. Лермонтов) — о Марии Лермонтовой, чей прах покоится около церкви мученицы Святой Марии Египетской, построенной в саду бывшей усадьбы Тарханы. В фамильном склепе. Памятник из светло-серого гранита и сдержанная в скорби надпись: «Под камнем сим лежит тело Марии Михайловны Лермонтовой, урожденной Арсеньевой...... Житие ее было двадцать один год, одиннадцать месяцев и семь дней», да разросшийся неподалеку от церкви сад с прудом и аллеями, это все, что напоминало впоследствии юному Михаилу Лермонтову о трагедии, столь расплывчато встающей перед мысленным взором его младенческой памяти, но столь ясно и остро пережитой его пылкою и тонкой Душою Поэта, его мощным Даром воображения и Провидения сквозь пелену времени... Времен. Дом же, хранящий дух матери, ее бледное отражение в зеркалах и оконных переплетах властная бабушка Арсеньева распорядилась продать на слом в соседнее село. Заложив церковь и приведя в порядок фамильный склеп, она перезимовала в Пензе, а уже весною принялась за строительство нового дома, ибо и жизнь ее и судьба начиналась заново... Точнее, продолжалась в темных омутах глаз ее любимого внука, так похожих на глаза дочери Машеньки.

Смотрела в них Елисавета Алексеевна и сердце ее холодело: арсеньевский живой огонек в них разгорался новою, невиданною прежде искрою, а точнее пламенем... «К чему, к чему-то оно приведет!» — хваталась мысленно за голову властная дщерь рода Столыпиных и немного боялась смотреть в открытую дверь, за которою простиралась непонятная ширь будущего... Пока еще темного. Точь в точь,как омуты Мишенькиных глаз. Или — Машенькиных, воскресших?... Вернее, все еще живых... В вечном круговороте жизни. Страстей человеческих. Памяти. Любви. Скорби. Надежды...

31 августа — 11 сентября 2005 года.

 1    2

Елизавета и Екатерина УшаковыЭлеонора Тютчева — Мария Михайловна Лермонтова — Дарья Евгеньевна Лейхтенберг-БогарнэНаталия Сергеевна Шереметьевская-ВульфертАлександр Оболенский: Явление русалокПисьма о Рафаэле СантиАриадна Сергеевна Эфрон-ЦветаеваАлександр Блок и Ксения СадовскаяРушева Надежда НиколаевнаЛеди Диана, Принцесса УэльскаяДжо ДассенНиколай Михайлович РомановО.Глебова-СудейкинаЕлена Александровна Пушкина фон дер Розенмайер

Историко-биографические очерки — Художественная прозаСтихи

Другие очерки — см. «Светлана Макаренко. Жизнеописания». Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Ремонт Элинж Тула рефрижираторы Элинж в Туле ремонт

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com