ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


 

Содержание раздела

Элеонора Федоровна Тютчева

 1    2    3    4

21.

...В мае, при помощи родителей, приславших необходимые денежные средства, и коллегии министерства иностранных дел, которая предоставила Тютчеву отпуск, семейство его, наконец, выехало в Россию. Но и там жизнь не порадовала Элеонору Феодоровну яркостью красок. Постоянные хлопоты Теодора о новом назначении — он надеялся получить место посланника в Турине — долго не давали результатов, большая семья проживала в дорогой северной столице то, что имела от его жалования почти сразу все, до последней копейки.

Светский шум несолнечного Петербурга несколько утомлял расшатанные частыми хворями и моральными переживаниями нервы Элеоноры. Она тосковала по жизни в Мюнхене, уединению, тяготилась неявною, но прочной материальной зависимостью от родителей Теодора, хотя при встрече совершенно очаровала собою все семейство, особенно любимую сестру Теодора, Дашеньку, Долли, приехавшую специально для встречи с невесткою и племянницами из Москвы. Свекровь Екатерина Львовна тотчас же захотела иметь портрет прелестной невестки и исполняя свой каприз, заказала его у новомодного портретиста П. Соколова, но и он не очаровал души Элеоноры, оставшись недоконченным. Ее любимый «Тютюерль» получил назначение в Турин, она стремилась тотчас последовать за ним, но доктора не позволяли, удерживали силою. Теодор удерживал тоже. Письмами. Почему, она не знала. Страшилась возникновения вновь подле Теодора той, властной «мюнхенской тени». Безотчетная тревога снедала ее. Теодор беспрестанно писал родным о ее хрупком здоровье, о стесненных средствах, об опасности для нее дальнего путешествия, о необходимости и важности ей непременно бывать в светских салонах Петербурга, к примеру, у графини Нессельроде — любезной жены его начальника — поддерживать знакомства... Шутливо сетовал на «Турин, который ничтожен в отношении дела и еще более ничтожен в отношении развлечений. На полтора листа рассказывал о католическом ханжестве, царящем в этом городе во время поста, и о любовных интрижках, которые наполняли все театральные ложи на ближайшие два-три месяца карнавала. Она не могла понять, зачем он писал: «Сюда следовало бы присылать всех людей, одаренных романическим воображением. Ничто так не способствовало бы их излечению, как зрелище того, что здесь происходит... Ибо то, что во всяком другом месте является предметом романа, следствием некоей страсти, потрясающей существование и в конце концов губящей его, здесь становится результатом полюбовного соглашения и влияет на распорядок обычной жизни едва ли не больше, чем завтрак, обед или ужин...» (Из письма Ф. Тютчева родным. Турин).

Имел ли он в виду себя, говорил ли о ком-то отвлеченно? Она пыталась чем то занять и успокоить себя, но истомленное сердце ее и вся истосковавшаяся душа были только с ним. Тень вдовушки Дернберг, «мадонны-Мефистофеля» пугала ее все больше, ибо властный призрак этой женщины все более и более превращался в явь рядом с раздраженной, опустошенной душою Теодора. И Элеонора Феодоровна решилась. Отринув уговоры родных и сестры, беспрестанно писавшей успокоительные письма из Вены и Мюнхена, она порывисто собралась, упаковала вещи и на пароходе «Святой Николай» 26 мая 1838 года отправилась в Турин, вместе с тремя своими дочерьми. Она выбрала самый быстрый путь, но во время плавания ей пришлось пережить то, что месяца через три с небольшим унесло ее в могилу, до основания сокрушив остатки здоровья и душевных сил. Рассказывать о пережитом родным у нее не хватало духа. Как всегда, перо из ее слабых рук подхватывал Теодор... Обратимся к листкам его писем:

 

22.

29 июня 1838 года Ф. И. Тютчев писал своим родителям из Мюнхена.

«Когда вы получите это письмо, любезнейшие папенька и маменька, со дня гибели парохода «Святой Николай» минет полтора месяца. Поэтому не будем о ней говорить... Не знаю, известны ли Вам подробности этой катастрофы. Газеты всячески умалчивали о них. Эти подробности ужасны. Из десяти был лишь один шанс на спасение. Помимо бога, сохранением жизни Нелли и детей я обязан ее присутствию духа и ее мужеству. Можно сказать по справедливости, что дети дважды были обязаны жизнею своей матери... Я спокойно сидел в своей комнате в Турине — это было 11 числа сего месяца, когда мне пришли сообщить, что «Св. Николай», вышедший 14/26 мая из Петербурга, сгорел в открытом море дотла... Что со мною было, что пережил я в эти минуты, представить едва ли возможно!

Вы знаете теперь, что мы потеряли все... Вещи, деньги, бумаги. Четыре тысячи рублей, которые Государь, по прошению, соблаговолил пожаловать жене моей, ушли на покрытие дорожных расходов и на приобретение самого необходимого. Не могли ли бы Вы, без особого осложнения для Ваших денежных дел ,выдать мне мой пенсион за два года вперед? Ибо, поскольку министерство, по видимому, склонно оставить меня поверенным в делах больше, чем на год, то в дальнейшем я мог бы свободнее обойтись без Вашей помощи — сейчас она мне необходима.»

Родители Теодора всецело разделили с семью сына постигшее их несчастие. Иван Николаевич Тютчев тотчас по получении этого письма выслал сыну необходимую сумму и подписал к оплате, выданный Элеонорой Феодоровной в Гамбурге заемный вексель на сумму в четыре тысячи рублей. Карл Нессельроде с которым деятельная Элеонора Феодоровна, несмотря на жесточайшее нездоровье, встретилась в Гамбурге, обещал выхлопотать ей дополнительное пособие для возмещения убытков, вызванных катастрофой. Пособие было назначено 10 августа 1838 года.

А 16 августа того же года Элеонора Феодоровна писала свекрови о начавшем налаживаться туринском житье-бытье семье нового поверенного в делах при Сардинском дворе:

«Вы знаете, что по приезде в Мюнхен, я там встретилась с Теодором, и если бы я была здорова, мы тотчас продолжили бы путь, но ни врачи, ни Теодор на это ни согласились, и я осталась еще на две с лишним недели, принимая всякие лекарства. Наконец, опасение, что я буду причиною того, что Теодор нарушит служебный долг, заставило меня потребовать отъезда во что бы то ни стало, тогда как врач обязательно хотел отправить меня в Киссинген здесь. Но, видя, что Теодор не согласится со мною расстаться, я все бросила, и вот мы здесь. Эта последняя часть пути была для меня весьма мучительна по причине моего нездоровья. Мы остановились в гостинице, и, несмотря на все наши усилия, только несколько дней тому назад нашли необходимый дом. Жить мы будем в пригороде, главным образом по причинам экономическим, так как квартиры здесь много дешевле. Теперь нам нужно приобрести обстановку, и я занята поисками торгов и случайных вещей, но купить ничего не могу, по той простой причине, что у нас нет денег, и мы еще не знаем, будут ли они у нас и когда. Того, что я привезла из Гамбурга, нам хватило только на то, чтобы добраться до Турина. Кассир миссии выдал Теодору вперед его жалование за сентябрь, и на это мы живем... И хотя я имела благоразумие купить в Гамбурге белье и одежду для меня и детей, (Пожар случился глубокою ночью и многие пассажиры «Святого Николая» выбрались на берег в чем были. Пиджак, сапоги, шейную косынку и платок продрогшей Элеоноре Феодоровне с тремя маленькими дочерьми, изумившей всех пассажиров и капитана судна своим беспредельным мужеством, пожертвовал молодой Иван Тургенев, совершавший тогда первое свое заграничное путешествие. Много позже он описал все пережитое им в ту ночь в великолепном рассказе «Пожар на море», увековечив образ Элеоноры Тютчевой в трепетно-восхищенных строках, подарив ей имя «госпожи Т» — автор.) — нам придется покупать вновь такое множество вещей совершенно необходимых, что я прихожу в ужас при одной мысли об этом.

Не решаюсь говорить Теодору о своих заботах! — он и так подавлен, не знаю, что тому причиной — климат или чрезвычайно замкнутый образ жизни, который он вынужден здесь вести, — думаю, что то и другое, вместе взятое, увеличивают известную вам склонность его к раздражительности и меланхолии, значит, необходимо, чтобы я, насколько могу, избавляла его от всяких мелких домашних забот, которые озлобляют его, но помочь которым он не умеет... Я желаю только одного, чтобы этот период расстройства в наших делах был не слишком тягостен для Теодора: около двух недель он состоит в должности поверенного в делах, а так как в дипкорпусе как раз теперь произошло много изменений, то приходится и визиты делать, и у себя принимать, наконец, обязанности, связанные с его положением, делают для него вдвойне тягостными эту неурядицу и это безденежье...

И, словно спохватившись и устав говорить о грустном, Элеонора Феодоровна добавляет в конце листа несколько полушутливых, нарочито спокойных, отвлеченных строк, опять не упоминая о себе: «Город красив, хотя однообразен и скучен: страна прекрасна, но удушающая жара и пыль не позволяют наслаждаться ими. Мы все, даже дети, изнываем и обессилены этой огненной атмосферой. Город опустел. Остались только несколько лиц дипломатического корпуса. Мы были очень приветливо приняты ими...»

 

23.

Это было последнее письмо Элеоноры Феодоровны Тютчевой родным своего супруга. 28 августа / 9 сентября 1838 года она скончалась после двух недель жесточайших страданий. К нервному истощению прибавилась жестокая простуда, окончившаяся не то лихорадкой, не то скоротечною горловою чахоткой, приведшей к роковому исходу. Врачи оказались бессильны помочь ей. После смерти супруги Федор Иванович впал в состояние тихого помешательства и близкие всерьез опасались за его рассудок. В Турин из Варшавы немедля поспешил брат Тютчева Николай. То, что он увидел, поразило его до глубины души. Молодой тридцатилетний брат-дипломат был седым, как лунь. Он целых три дня и три ночи, не двигаясь, просидел около гроба жены, гладя ее ледяные руки, волосы, лоб, что то тихо говоря ей, постоянно мешая русские слова с французскими и немецкими, умоляя ее открыть глаза, встать, очнуться, не покидать его и детей и простить, простить, простить... Что простить — никто не мог разобрать. Федор отказывался принимать еду и пищу, выходить на улицу, видеть солнечный свет. Заботу о детях приняла на себя сестра покойной Элеоноры, Клотильда Ботмер и старая, неугомонная незаменимая тетушка Ганштейн... Жизнь замерла в доме Тютчева.

В октябре 1838 года он написал письмо В. А. Жуковскому, в котором были такие строки: «известившись вчера только прибытии великого князя Александра Николаевича в Комо, не замедлю туда явиться, и от Вас я, Вам чужой, почти вовсе незнакомый, жду и надеюсь утешения». «Горе и воображение» , — так охарактеризовал В. Жуковский свою первую встречу с Тютчевым 25 октября 1838 года. Тютчев провел в Комо около десяти дней. Затем в свите великого князя Александра Николаевича выехал в Милан, где пробыл до 10 ноября. 13 ноября он вернулся в Турин к своим обязанностям, но уже в начале декабря 1838 года был в Генуе, где в то время находился и его брат Николай Иванович, и королевский двор Сардинии и русский Великий князь — Наследник, вместе с В. А. Жуковским, и... Эрнестина Дернберг, тайно приехавшая к возлюбленному через несколько дней после его встречи с братом... Более они уже не расставались, решив вступить в новый 1839 год рука об руку.

 

24.

Тютчев постепенно ожил, «опять стал Карамзин духом» — по выражению Жуковского, который несказанно изумился перемене, столь скоро происшедшей в сердце и душе молодого вдовца. Узнав же о причине обновления натуры Тютчева, Жуковский был шокирован странной двойственностью его натуры: «с пылкими слезами скорбит об одной и почти тут же уверяет, что безмерно любит другую»... (Цитата дословна).

Этой двойственности натуры Ф. И. Тютчева, его способности словно бы заново и всегда переживать чувства и ощущения давно ушедших лет будет изумляться не один В. А. Жуковский.

16 мая 1846 года дочь поэта и дипломата совсем уже взрослая, фрейлина двора, Анна Феодоровна Тютчева запишет в свой дневник-альбом странную беседу с отцом, которая началась внезапно в тот майский вечер и показалась ей ошеломительной по своей пронзительности воспоминаний и тому чувству скорби, что пряталось за простыми и задумчивыми словами:

«Нынче, дочь моя, мы с тобою существуем в двух разных мирах. Тот, в котором живешь ты, уже не мой мир. Мы столь же отличны друг от друга, как лето отличается от зимы. А ведь и я был молод! Если бы ты видела меня за пятнадцать месяцев до твоего рождения./. Мы совершали тогда путешествие в Тироль: твоя мать, Клотильда, мой брат и я... Как все было молодо тогда, и свежо и прекрасно. А теперь это всего лишь сон. И она также, она, которая была для меня жизнью, — больше чем сон: исчезнувшая тень. Она, которая была столь необходима для моего существования, что жить без нее казалось мне невозможно, как жить без головы на плечах. Ах, как это было давно; верно тому уже тысяча лет... — Он помолчал, потом заговорил снова: — Ах, как ужасна смерть, как ужасна! Существо, которое ты любил в течении двенадцати лет, которое знал лучше, чем самого себя, которое было твоею жизнью и счастьем, женщина, которую ты видел молодой и прекрасной, смеющейся, нежной и чуткой, и вдруг — мертва, обезображена тленьем. О! Ведь это ужасно, ужасно, нет слов, чтобы передать это! Я только раз в жизни видел смерть, видел, как умирают... Смерть ужасна! — Первые годы твоей жизни, дочь моя, которые ты едва припоминаешь, были для меня годами, исполненными самых пылких чувств. Я провел их с твоею матерью... Эти дни были так прекрасны, мы были так счастливы... Нам казалось, что эти дни не кончатся никогда. Но теперь та пора моей жизни всего лишь далекая точка, которая отдаляется все более и более, и которую я настигнуть не могу... И она также... И все-таки, она все еще моя, она вся еще передо мною твоя бедная мать...

Как передать глубокую грусть, слышавшуюся в его голосе, когда он одно за другим перебирал столько далеких воспоминаний... Никогда раньше я не слыхала, чтобы он так выражал свои сожаления, будучи натурой скрытной и ненавидящей все, что носит хотя бы малейший оттенок чувствительности, он очень редко говорит о том, что испытывает. Вероятно, потому его скорбь, прорываясь наружу, бывает особенно выразительна...» (Из дневника А. Ф. Тютчевой. Петербург. 14 \26 мая 1846 года)

Скорбь Тютчева вырвалась наружу и еще один раз. Поэтическими строками:

 

«...Еще томлюсь тоской желаний,

Еще стремлюсь к тебе душой —

И в сумраке воспоминаний

Еще ловлю я образ твой...

Твой милый образ, незабвенный,

Он предо мной везде, всегда,

Недостижимый, неизменный,

Как ночью на небе звезда...»

1848 — 49 (?) год.

 

25.

Звезда милого, беспечного, сущего ребенка, истинного поэта, сумасброда и разрушителя «Тютюерля» все еще дарила ему свой нежный, заботливый, теплый свет. Оберегала, окутывала теплом воспоминаний. О себе же беспокоиться не позволяла. Ничем не отягощала ароматный «сумрак воспоминаний» обожаемого некогда существа. Феодор Иванович Тютчев, судя по сохранившимся письмам и отзывам современников, после отъезда из Турина в начале 1839 года, никогда более не был на могиле своей первой жены. Дарья Феодоровна Тютчева, дочь «пленительной Нелли», уехавшая на лечение за границу, 22 октября 1871 года с горечью и болью сообщала сестре Екатерине Феодоровне:

«Вчера я поехала в Турин, чтобы разыскать могилу мамА... Убогая, разоренная могила, где не осталось ничего, ни креста, ни памятника, только немного травы и мраморная доска со словами: «Здесь покоится Элеонора Тютчева, рожденная Ботмер, скончавшаяся в сентябре 1838 года». И ниже слова: «Она не придет более ко мне, но я иду к ней».

 

26.

Да, увы, это было все, что осталось на земле от некогда прелестной женщины, умеющей сильно любить, чувствовать, прощать и, может быть, даже — ненавидеть, то есть — принимать подаренный Небом и Судьбою мир во всей полноте его красок, звуков, ощущений... Во всей полноте того, что называется Жизнью, как бы горька и коротка она ни была...

И я все думаю, наивно, бесхитростно, чуточку романтически и — беспомощно: а что, если свершится чудо и вязь этих вот строк, растянувшаяся на двадцать два белых листка, на отрывистую главу еще одной ненаписанной мною книги, в которой никто не судим, и никто — не судит, — удержит, хотя бы на мгновение, свет пленительной и неизменной, самой обожаемой звезды Тютчева?.. Самой мучительной его любви. Самой настоящей. И он придет к ней. С помощью этих строк. И они примирятся. Навсегда. Навечно. И наша холодная память согреется теплом ушедших душ. И призрачный сон образа хоть на миг вновь станет пленительною явью. А что — если...

 

Иначе, зачем же нужна вся наивно-волшебная вязь моих строк и слов, читатель? Зачем?..

 1    2    3    4

Елизавета и Екатерина Ушаковы — Элеонора Тютчева — Мария Михайловна ЛермонтоваДарья Евгеньевна Лейхтенберг-БогарнэНаталия Сергеевна Шереметьевская-ВульфертАлександр Оболенский: Явление русалокПисьма о Рафаэле СантиАриадна Сергеевна Эфрон-ЦветаеваАлександр Блок и Ксения СадовскаяРушева Надежда НиколаевнаЛеди Диана, Принцесса УэльскаяДжо ДассенНиколай Михайлович РомановО.Глебова-СудейкинаЕлена Александровна Пушкина фон дер Розенмайер

Содержание всего раздела С.Макаренко. Контактные данные

Историко-биографические очерки — Художественная прозаСтихи

Другие очерки — см. «Светлана Макаренко. Жизнеописания». Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Избранные эссе-2». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com