ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


 

Содержание раздела

Элеонора Федоровна Тютчева

 1    2    3    4

16.

«Тютюерль», огорченно вздыхая, отвечал другу, что видит прекрасно, суть ее характера, привыкшего властвовать и подчинять во всем, до мелочей, до дна души, но — любит, любит баронессу — хищницу без меры, ибо — противоположность так притягательна... В Нелли, увы, этого нет. Она так спокойна, его милая Нелли, так безмятежна! Она вся в домашних хлопотах и заботах о детях, ей неведомы мучения обожженной страстной тайной души, неведома опустошающая раздвоенность!

Тургенев предостерегающе грозил Теодору пальцем: нельзя быть разрушителем собственного прочного счастия. Ведь он стал смыслом жизни Женщины, полюбившей со всею отчаянностью глубокой, романтичной натуры, и потому — опасно будить огонь ненависти, который может проснуться в душе, обиженной явной изменою. Проснуться, заполыхать и внезапно выжечь все, что там поселилось прежде!

Нельзя обрекать женщину, познавшую ужас смерти на горечь потери любви!

Теодор не слушал друга. Гибельный роман его развивался все сильнее, о потерявшем голову русском дипломате неустанно и жарко судачил весь Мюнхен. Эрнестина Дернберг спешно выехала в Эглофсгейм, оборвав на полуслове бессвязный лепет признаний А. Тургенева, которому по его словам, и честь и сердце предписывали всюду следовать за нею» (  Из письма Жуковскому и Вяземскому от 24 июня 1834 года) Но весьма поощрила безумный пыл Теодора Тютчева, презревшего условности и рванувшегося следом...

Ее альбом — гербарий, любовно собираемый более двадцати с лишним лет, хранит загадку тех дней в порывистых надписях — титрах над засушенными былинками, лепестками и стеблями: «Воспоминания о счастливых днях, проведенных в Эглофсгейме!! Цветы, сорванные 5 июня 1835 года!!!» «Воспоминания о 20 марта 1836 года!!!». «Воспоминания о моем отъезде из Мюнхена!! Понедельник, 18 июля 1836 года...»

Последующая страница в альбоме баронессы была тщательно вырезана. Какую тайну она хранила? Никому не ведомо сие...

 

17.

Элеонора же Тютчева писала о тайнах своего сердца матери мужа, в далекую и давно мечтанную Россию, которая казалась ей теперь сущим раем и избавлением от непреходящего угара страсти безрассудного любимого: «Любезная маменька, в вашем письме есть строки, которые заставили биться мое сердце и вызвали слезы на моих глазах. Неужели же это возможно, чтобы этою зимой мы все соединились в Петербурге?!... Признаюсь, именно теперь эта возможность привлекает меня более, чем когда — либо. Не знаю, что тому причиной — тяжелые дни, которые я провела в Мюнхене, или все то неприятное и ложное, что заключено в положении Теодора, но пребывание в этом городе мучительно тягостно мне, и я живу лишь надеждою на то, что так или иначе все должно измениться...»

Письмо это было написано в июле 1836 года, в Фарнбахе, небольшом горном курорте, куда Элеонора Феодоровна Ботмер — Тютчева на лето отправилась вместе с детьми. Врачи настоятельно рекомендовали ей подлечить расшатанные попыткой самоубийства нервы. Она не писала впечатлительной, экзальтированной свекрови о том страшном решении, которое приняла в один из дней апреля 1836 года, вскоре после рождения дочери Дарьи. Не решилась шокировать воображение матери мужа, тщательным описанием картины, ужаснувшей многих, знавших семейство русского дипломата. Вместо нее это сделал сам отчаянно влюбленный Тристан — Теодор, в письме к своему другу, князю Ивану Гагарину. Почему он решился сделать это — написать о семейной драме во всех ее мельчайших деталях и подробностях? Послание князю Ивану преследовало, несомненно, двоякую цель: самоуспокоение, самооправдание в глазах общества. И, может быть, не только перед людьми, но и пред Небом. Слабая, наивная попытка. Она была Тютчевым предпринята. Но — не оправдала его.

 

18.

Версии отчаянно влюбленного и испуганного дипломата и отца семейства никто, разумеется, не верил, но суть событий, изложенная им в письме, была такова:

«2 — 3 мая 1836 года. ...Вчера вечером, когда я писал Вам, я не мог решиться рассказать Вам о постигшем меня грустном событии. Однако, тщательно взвесив все обстоятельства, я предпочитаю изложить вам, все как было, чтобы Вы не придавали значения ложным и преувеличенным слухам. Вот что случилось.

Моя жена казалась совсем оправившейся после того, как она отняла от груди своего последнего ребенка. Доктор однако, не без тревоги ожидал возобновления известного физиологического периода. Действительно, утром того дня, когда произошло событие, этот период проявился сильнейшими схватками. Ей сделали ванну, которая ее облегчила. Так как к четырем часам она казалась совсем спокойной, я отправился обедать в город. Я вернулся домой в полной уверенности, что все благополучно, и тут узнал о случившемся несчастии. Я бросился в ее комнату и нашел ее простертой на полу, обливающейся кровью. Позже она сама рассказывала мне, что через час после моего ухода ( несомненно, на свидание с баронессой Дернберг! Автор) она почувствовала как бы сильный прилив крови к голове, все ее мысли спутались, и у нее осталось только одно сознание неизъяснимой тоски и непреодолимое желание освободиться от нее во что бы то ни стало. По какой — то роковой случайности ее тетка (баронесса Ганштейн— автор) только что ушла, ее сестры не было в комнате, когда начался припадок. Принявшись шарить в своих ящиках она напала вдруг на маленький стилет-кинжал, лежащий там с прошлогоднего маскарада. При виде его она вдруг поняла, что ей надо делать, и, в припадке полного исступления, нанесла себе несколько ударов в грудь. К счастью, ни один не оказался опасным. Истекая кровью (значит, раны, все же были достаточно глубоки. Какой же тогда глубины были страдания Элеоноры Феодоровны, если она, имея на руках дочь-младенца и еще целый выводок детей, нуждавшихся в ее внимании и опеке, решилась покончить с собою?... Последнее можно лишь представить, да и то — вряд ли удастся... Автор) и испытывая ту же неотвязную тоску, — продолжал Тютчев в своем странном, немного сбивчивом письме, на следующей странице, — она спускается с лестницы, бежит по улице, и там, в 300 шагах от дома, падает без чувств. Люди Голленштейна, которые видели, как она выбежала, последовали за нею и принесли ее домой... В течение суток жизнь ее находилась в опасности, и привести в сознание ее удалось только после того, как ей поставили сорок пиявок. Теперь она вне опасности, что касается самого главного, но нервное потрясение еще долго будет давать себя чувствовать...

Такова истинная правда об этом происшествии и причина его чисто физическая. Это прилив к голове... Вы ни минуты не будете в этом сомневаться, зная ее и истинное положение вещей ... То есть, князь Гагарин знал более, чем автор письма мог и хотел сказать? Вероятно. Но далее в письме виноватого супруга идут другие строки, написанные более твердым почерком, уже с полным присутствием духа, в истинно дипломатическом стиле: «И я жду от Вас, любезный Гагарин, что если кто-нибудь в Вашем присутствии вздумает представлять дело в более романтическом, может быть, но совершенно ложном освещении, Вы во всеуслышание опровергнете нелепые толки...»

Увы, князь Гагарин не решился внять просьбе друга!

Во время приезда Тютчева вместе с семьею в Санкт-Петербург, весною 1837 года, по гостиным Европы и российской столицы уже вовсю гуляла другая новость: «Эрнестина Дернберг, прелестная вдовушка, обогатела после смерти дипломата-отца, но у нее есть и другое “богатство” — брюшко от Тютчева...» ( Здесь косвенно цитируется «Дневник» А. И Тургенева. Запись от 17 декабря 1836 года ЛН. т.97. кн. 2. стр. 85 — 86.)

 

19.

Справедливости ради, здесь надо сказать, что документального подтверждения сей неловкий слух никогда и нигде не нашел, но мало ли как можно было спрятать в те времена «в воду концы» фамильных, любовных, альковных тайн?! Уединенное житье в деревне, чистый воздух, крестьянская семья для приемного ребенка, приличная сумма на содержание и, наконец — неизбывное чувство вины, заставляющее даже в счастии второго, столь долгожданного брака опускать глаза перед молчаливо укоряющим, кротким и печальным взором старшей падчерицы Анны. Отношения с нею настолько не сложились, что в первый же год желанного своего замужества Эрнестина Феодоровна Тютчева стала умолять супруга как можно скорее поместить Анну и ее сестру Китти в Смольный институт, где можно было видеть девочек лишь в выходные и дни летних вакаций. Эрнестина смогла ладить лишь с крошечною Дарьей, благо, та почти не помнила матери! Собственные дети баронессы Нести от Тютчева всегда были при ней, она не отпускала их от себя и на шаг, единственной своей дочери Марии, дала отменное домашнее воспитание, даже ни на миг не помыслив для нее о карьере фрейлины при дворе русских императриц, в то время как все три дочери Элеоноры Тютчевой исправно и молчаливо несли этот тяжкий придворный крест, до тех пор, пока одну из них не вынудило к отставке вконец расстроенное такою жизнью здоровье, другую — позднее замужество, а третью — желанная тишина деревенской глуши. Но все эти линии судьбы «тютчевской коллекции барышень» имеют отношение уже к совершенно другим историям, другим романным коллизиям. А нам нужно во что бы то ни стало, вернуться к нашей, еще не законченной... Итак, продолжим рассказ...

 

20.

В душе Элеоноры Феодоровны, несмотря на все внешнее спокойствие и выказываемую при сильном присутствии духа наружную безмятежность, и после выздоровления всецело царило смятение. Она постоянно рвалась прочь из душившего ее Мюнхена. Как только появилась надежда приехать на весну и лето в Санкт-Петербург, в письмах Элеоноры Феодоровны к родным ее мужа словно прорвалась плотина, сдерживающая горечь перенесенных обид и страданий. Она писала Е. Л. Тютчевой из Мюнхена 16 февраля 1837 года, с трудом сдерживая отчаяние: «Клянусь Вам, любезная маменька, Теодору необходимо прервать то существование, которое он здесь ведет, — и если для себя я этого хочу, то для него я этого требую, — в полной перемене обстановки я вижу единственное для него спасение. Если бы Вы знали, если б Вы только видели, любезная маменька, каким он стал за год, — подавленный, больной, удрученный, опутанный множеством неприятных и крайне болезненных для него отношений,(Намек на роман с баронессой Нести Дернберг. — автор.) освободиться от которых он не способен в силу уж не знаю какого душевного бессилия, — если бы Вы, также как и я видели его, Вы бы убедились... что вывезти его отсюда — волею или неволею — значит, спасти ему жизнь. Более я ничего не могу сказать Вам — есть тысячи вещей, которые трудно высказать, а написать тем более невозможно, но если я, связанная с этой страной столькими привязанностями, вынуждена признаться, что пребывание здесь стало для меня невыносимо, — то, судите сами, каково ему, не имеющему здесь ни корней, ни будущего...» Милая Элеонора, как всегда, в первую очередь думала только нем, а он, огорченный и опустошенный страстью и нескладывающейся карьерой, сетовал в письме родителям от 12 января 1837 года «Мой удел при этой миссии довольно странный. Мне суждено было пережить здесь всех и не унаследовать никому». За более чем пятнадцать лет дипломатической карьеры своей блестяще образованный, умный, полный энергии Тютчев не смог подняться выше чина самого младшего с секретаря посольства — второго Что мешало ему сделать карьеру? Нежелание прислуживаться, строптивость блестящего ума или же — некое разрушительное личностное начало, которое всегда в нем присутствовало? Наверное, так.

Ведь, несомненно, в Северной Пальмире отлично знали об ореоле любовного скандала, что неотступно сопровождал молодого дипломата. Некая духовная незрелость, беспечность, постоянное кружение в вихре собственных страстей, все эти «романические» черты никак не могли импонировать сухости и строгости дипломатических канонов и правил жизни, разработанных в тиши министерских кабинетов указами императоров и канцлеров... В случае дипломатической карьеры чиновнику при иностранном дворе или правительстве могли проститься даже и некоторые политические симпатии и вольности, но уж никак ни пренебрежение нормами этики, ведь дипломат представлял собою страну, по его поведению судили о нравах державы.

................................................................

 1    2    3    4

Запчасти КамАЗ: ООО Конвент

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com