ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


 

Содержание раздела

Элеонора Феодоровна Тютчева

 1    2    3    4

8.

Теодор любил матушку свою Екатерину Львовну по-сыновьи восторженно, со всем пылом почтительности, без меры, но иногда Нелли казалось, что он столь же без меры опасался и материнского гнева, пусть выраженного лишь на бумаге, в торопливых, длинно-неряшливых, чуть наискось, строках толстых писем, еженедельно получаемых из из Москвы. Меж тем, гневу матушки причины, увы, всегда находились! Вполне определенные.

Семья сына-дипломата все увеличивалась, а жалования скромному второму секретарю русской миссии никто прибавлять не собирался. В 1829 году у четы Тютчевых появилась дочь Анна, а следом за нею, с разницею в полтора-два года, еще две прелестных малютки — Дарья и Екатерина. Тютчев снисходительно-ласково называл дочерей своих «коллекцией барышень» и то и дело вынужден был в письмах к родителям обращаться с тактичными и не очень просьбами о денежном вспомоществовании. Они, разумеется, не отказывали и — помогали, но любой вскользь брошенный ими намек о расточительности, легкомыслии, недостаточном служебном рвении, даже самый легкий и мягкий, приводил мятущуюся и страдающую душу гордого самолюбца, коим всегда был ее ненаглядный Тютюерль (домашнее имя Тютчева в пору жизни Элеоноры Феодоровны — автор) в такое уныние и черную меланхолию, что у нее опускались руки, и она не знала, что делать!

Плакала, молилась, подписывала заемные векселя тайком от мужа, закладывала в ломбард кольца и броши, аграфы и шали, серебро и сервизы, отыскивала все необходимое для бытия семьи на дешевых распродажах и в малоизвестных светской публике Мюнхена магазинах, перелицовывала воротнички и манжеты на сорочках Теодора, перешивала платья, несла в починку обувь, которую впору было бы выкинуть в кучу мусора, писала нежнейшие, благодарные письма «маменьке»-свекрови, вкладывая меж листами тонкой бумаги портреты девочек-малюток, рисунки Александра и Оттона, изображающие то вид из окна их гостиной, то замки в окрестностях Мюнхена, а то и силуэт самого Теодора, задремавшего в вольтеровском кресле с газетою в руке.

 

9.

Пылкий стиль писем почитательницы Гейне и Гете неизменно смягчал сердце капризной старушки, ее романтически настроенная, восторженно-поэтичная душа то и дело безоглядно влюблялась в музыкальный строй фраз далекой германской невестки, заочно очаровывалась ею, и свекровь, забыв об упреках, в ответных письмах своих мягко и ласково звала «милого эльфа Нелли» в далекую Москву, или хотя бы — в Санкт-Петербург, где старшие Тютчевы иногда живали зимами.

Екатерине Львовне хотелось повидать внучек, познакомиться с мальчиками Петерсон, чьи акварели она развешивала у себя по стенам гостиной и гордо наклеивала в альбомы... Но радости родственной встречи все время мешали разные сложности. В основном, денежные. Но не только. И упреки возобновлялись вновь. А на лице нежного германского эльфа то и дело появлялась скорбная складка, а мягкая линия губ превращалась с течением времени в скорбно сжатую черту. Она запечатлена даже на портрете, эта черта. И передана Элеонорой Феодоровной в наследство трем своим дочерям. Она стала истинно фамильной. Но что же все-таки послужило причиной ее возникновения? Может быть, ответ на это дадут строки писем Э. Ф. Тютчевой и воспоминания современников?

 

10.

В чудом уцелевших в пыли архивной письмах Элеоноры Феодоровны к деверю и свекрови есть горькие строки, ошеломительные признания, многоточия и обрывки, в которых возможно угадать кровоточивые раны сердца и души, беззаветно отданных чувству растерянной, нежной, всепоглощающей любви, ничего не просящей взамен.

Я взяла на себя смелость процитировать те листки, в которых особенно виден внутренний мир Женщины, что умела столь пылко любить, понимать, прощать, терпеть, а, может быть, и — ненавидеть, то есть воспринимать мир во всей его полноте, многоцветье красок, звуков, чувств, ощущений. Вот они:

«Мюнхен 3\15 апреля 1833 года.

... Вы советуете мне, дорогой друг, откровенно объяснить родителям наше положение. Я и сама не желала бы ничего лучшего, я всегда полагала, что это было бы вполне естественно. Но в подобном деле я не могу действовать вопреки воле Теодора. Каждый раз, когда я заговариваю об этом с ним, он находит массу возражений, справедливость которых я понять не могу, поскольку они касаются, главным образом, особенностей характеров и обстоятельств, мне неизвестных. Но я прекрасно понимаю, что касаться этого вопроса не позволяет ему его деликатность... Увы, я отнюдь не неблагодарна и очень хорошо сознаю, что они сделали для нас более того, на что мы имели право рассчитывать, но вместе с тем, я уверена, что если бы они знали, к чему обязывает нас наше положение (дипломатический статус Ф. И. Тютчева), они поняли бы, что при десяти тысячах рублей содержания приходится делать кучу долгов, чтобы вести дом, и таким образом вполне естественно, что затруднения наши должны были увеличиться.

Конечно, если бы после уплаты нашего долга Беллилю (венский банкир, ведущий дела семьи — автор) Теодор мог получить место барона Крюденера, (барон А. С. Крюденер ожидал нового назначения. На его место в дипломатических кругах Мюнхена прочили Ф. Тютчева. Надежды не оправдались. После отъезда барона Крюденера в Россию первым секретарем русской миссии был назначен князь Г. И. Гагарин. Тютчев оставался его помощником, без прибавки жалования. Автор.) я не желала бы ничего лучшего, и надеюсь, что обретя некоторое спокойствие, я заставила бы Теодора забыть свои честолюбивые мечты или, по крайней мере, добилась бы того, чтобы они не омрачали нашу жизнь... Еще раз, дорогой Николай, посоветуйте, что мне делать? Вы знаете Ваших родителей, знаете их характеры, их взгляды, я рассчитываю на Вас. Могу ли я говорить с ними без стеснения? Не упрекнут ли они меня за то, что я обращаюсь к ним, тогда как Теодор молчит?...

Мюнхен 1 \13 июня 1833 года...

 

«Понимаете ли Вы, что случилось? Нет... Это начало конца. Приезд Гагарина, отъезд милого Потемкина... нечто неопределенное, искаженное, смутное и испытующее, — все это давит, как кошмар... Словом, Вы знаете Теодора, а потому, умоляю Вас, придите мне на помощь... Я знаю, вы единственный человек, который может обратить к здравому смыслу эту безрассудную голову. Что до меня, то я сама слишком впечатлительна и, чувствуя себя в подобные минуты слабой и одинокой, легко поддаюсь этому нравственному унынию; хоть я и сама знаю, как невероятно он все преувеличивает, у меня недостает сил сопротивляться его дурному настроению и подавленности — подумайте же, к чему это нас приведет?... Вы сами знаете, если Теодор чем либо задет или предубежден , он уже сам не свой; его натянутый и обиженный вид, его колкие фразы или хмурое молчание — все искажает его обычное обхождение, и я понимаю, что он производит неприятное впечатление...»

 

11.

Элеонора Феодоровна, как могла, старалась смягчить напряженность в отношениях между самолюбивым супругом и его новым начальником, сгладить острые углы светскими любезностями, визитами, чаями и прочей «дипломатической мишурою». Она всячески уговаривала мужа предпринять какие-то решительные шаги к упрочению свой дипломатической карьеры. Ей удалось как то сломить гордость Теодора. Четырнадцатого июня 1833 года она с радостью сообщала деверю: «Мне кажется, что дело идет на лад. Тютчев имел с Гагариным особый разговор, который несколько успокоил его, а еще вчера вечером я отметила, что настроение его меняется к лучшему... В июльском письме к деверю-духовнику она добавляла: «Я, наконец, волей-неволей преодолела ту робость, а, может быть, и чувства приличия, которые до сих пор мешали мне деятельно вмешиваться в служебные дела Теодора. Между нами говоря, мой друг, я чувствовала себя очень неловко при этом дебюте, мне показалось, что я глупо присваиваю себе право покровительства или опеки над мужем... Я... сделала то, что могла, но это по сути дела ничего не значит. Судите сами, можете ли Вы на столь шатких основаниях давать Белиллю заверение, что сумма, которую мы просим, будет ему возвращена в течении года?... Через две-три недели Евгения Гагарина (сына посланника Г. И. Гагарина, чиновника российской миссии в Мюнхене. Автор) собираются отправить в Вену, следовательно, мне нужно будет постараться, чтобы Гагарин до этого времени похлопотал за Теодора... Теодор писал Вам, что желал бы поехать повидаться с Вами в Вену... Я не прочь отправить его немного прогуляться, он, как мне кажется, делает глупости или что-то на них похожее... Безделье — вещь коварная. Друг мой, не подумайте только принимать что либо всерьез, слава Богу, это всего лишь шутка. Единственное, что я действительно думаю, это, что Теодор легкомысленно позволяет себе маленькие светские интрижки, которые, как бы невинны они не были, могут неприятно осложниться. Я не ревнива, и у меня для этого, как будто нет оснований, но я беспокоюсь, видя, как он сумасбродничает; при таком поведении человек легко может оступиться...»

 

12.

Бедная, милая Элеонора Феодоровна! По своей всегдашней привычке смягчать острые моменты в жизни, она и своей сердечной боли покинутой супруги тщетно пытается придать изящный вид веселой дамской болтовни, пряча под снисходительной улыбкой над сумасбродством любимого супруга растерянность и отчаяние... Интрижки обожаемого ею до забвения самой себя Теодора впервые за много счастливо-спокойных «после-крюднеровских» лет внезапно обрели легко узнаваемые всем городом яркие черты «мефистофельской вдовушки из Ратисбонна» (А. И. Тургенев), блистательного украшения всех аристократических гостиных Мюнхена — баронессы Эрнестины фон Деренберг, урожденной фон Пфеффель, дочери знаменитого дипломата, «министра в Париже» (А. И. Тургенев.) и внучки не менее знаменитого баснописца, и переросли в мучительный, почти пятилетний, роман! Своенравная умница, воспринимающая свою красоту, как некую силу, которой подвластно все и вся, повергла в светских салонах Мюнхена к своим ногам не только пылко увлекающего и увлекающегося второго секретаря русского посольства, но и его друга и соотечественника, путешественника и журналиста Александра Тургенева.

Друзья по салонной болтовне и спорам о политике, они неожиданно стали соперниками, но, к вящему неудовольствию баронессы-красавицы, отнюдь не врагами. Все перипетии своего неудавшегося романа с огненноглазою баронессою, овдовевшей в одночасье в вихре балов, после мюнхенской эпидемии холеры в 1833 году, Александр Иванович блестящим «психологическим пунктиром» записал в своем «Дневнике». Обратимся к же его скупым страницам, читатель!

 

13.

«30 марта 1834 года. Поджидали вдовствующую королеву. Нас ввели в гостиную, тут уже был весь двор, красавиц пять или шесть, вдовочка, наша Криденер, и вдали — графини Гих и Кильмансег, кои меня узнали... Пригласили после в залу концерта, дамы уселись: довольно тесно. Я стоял подле вдовушки-красавицы... Слушал, но более смотрел на нее...

3 апреля 1834 года. «Тютчев был у меня, приглашал к сардинскому посланнику. Вечер у сардинского посланника, разговор с графом Гихом, с принцем и мадам Криденер о минихских (Сохранются во всех цитатах особенности произношения и орфографии Тургенева. Автор.) красавицах. Не спускал глаз с милой вдовушки Дернберг-Фефель, она на днях едет к отцу в Париж, на четыре месяца......»

5 апреля 1834 года. «Болтал с милою вдовочкой...»

6 апреля... «Восхищался новым дворцом Кенигсбо... Какая роскошь в массах! Во фресках! Сколько вкуса и знаний! Мы обошли все этажи. Этот дворец должен принадлежать королю-стихотворцу... Миллионы погребены в этих стенах, но как то совестно упрекать в трате за такую роскошь!. Вальсировал после с Ирш, Криденер, Арко, Гих, мадам Дернберг, все — болтали, но она смолчала во время танцев!»

7 апреля... «Вечер у Сетто, где умом и сердцем с прелестною вдовушкой...»

 

14.

Эрнестина фон Дернберг всерьез кружила голову старому ловеласу Тургеневу, но — ему ли одному? 14 апреля 1834 года, побывав на одном из светских вечеров, Тургенев старательно записывает с видимой гордостью: «Я отбил ее от всех, заставил слушать — себя, просил — быть моим ангелом хранителем, спасти меня от... Она поняла. Сказал ей все, дошло до того, что запретила распространяться далее, испугавшись подслушиваюших и подглядывающих, — уехала». Кто были эти все — Тютчев, папский посланник, французский поверенный в делах? Неизвестно, но напряжение нарастало. Каждый миг своего романа Тургенев заносил в журнал. Уже всерьез опасаясь, что он не один царит в сердце своенравной вдовы.

17 апреля. «Читал журналы... В саду встретил вдовушку. Вечер у сардинского посланника, и заглянул в лакейскую Сетто, нигде не нашел вдовы и — уехал...

18 апреля. «В разговоре с Тютчевым встретил вдовушку. Обедал дома, вечер у Шеллинга на чтении поэзии графа Платена, оттуда к Сетто, где уже нашел вдовушку и пролюбезничал с нею до одиннадцати с четвертью. Проводил в карету. Она кокетствует или любит: и то и другое к чему приведет меня?...»

19 апреля. «Вечер на бале у графини д'Арко, она не приехала — была в Шлейсгейме, обедала у Сетто у с нунцием и Тютчевым (последний по ней — как бы собрат для меня)...

22 апреля... «Пробыл у Сетто до полуночи. Сперва была вдовушка любезна, но при других стала отворачиваться...»

23 апреля. «... Идучи по своей улице встретил ее с братом. Остановились; она держала в руках букет цветов. Я оторвал для себя один, она улыбнулась...»

 

15.

Тургенев много говорил о вдовушке-кокетке с соперником Тютчевым, это доставляло им обоим какое-то странное удовольствие, смешанное со сладкою, неизбывной болью. Александр Иванович замечал, что Тютчев — по сердцу вообще — человек страстей, признающий в любви лишь сиюминутную яркость желаний и буйство чувств. Для него любовь не могла долго быть тщательно-спокойным и плавным течением широкой реки, он предпочитал всему этому бурное низвержение водопада, каскады струй, игру солнца и ветра в брызгах, которые эти каскады могли оставить после себя. Всегда — мучительный пожар сердца, всегда — новизна и трепетность любовной тайны, разговоры полунамеками и загадками, некие несбыточные обещания, тайные поездки за город и даже — в другие страны и города, об руку с насмешливой, чуть холодной, манящей Возлюбленной увлекали Теодора гораздо более, нежели приятное спокойствие семейного вечера, чаепитие в гостиной при свечах и домашние прогулки по окрестностям Мюнхена: весь этот немецкий, бюргерский, размеренный, предсказуемый быт, салонные сплетни, досужие разговоры, посольские интрижки, которыми он тяготился без меры. Тургенев тщетно и ревниво пытался открыть другу глаза на суть «ратисбоннской копии Мефистофеля в дамском обличии»... Светская дама, в большой моде, привыкла играть сердцами, исподволь заберет в бархатные коготки, не опомнишься, а вырываться начнешь — прикует незримыми цепями: вздохами, слезами, невинностью отчаяния... И всему этому можно было бы поверить, если б не жесткая прямая черточка ее рта и стальной холод миндалевидных, темно-карих, почти что черных глаз... Их омут страшит безотчетно. Куда очам этим до мягкой прелести взора Элеоноры Феодоровны! Тютчев должен быть осторожнее, иначе... Кто знает, чем все это может окончиться? Лучше не будить спящих демонов...

...........................

 1    2    3    4

Стирка ковров в астане. Стирка ковров в астане с доставкой fabrika-kovrov.kz.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com