ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


Содержание раздела

СЕСТРЫ ЕЛИЗАВЕТА И ЕКАТЕРИНА УШАКОВЫ

Наброски души к карандашным портретам

1.

Сравнивая биографии этих двух сестер, очень дружных между собою, выросших в одном доме, под звуки одной и той же музыки и одних и тех же песен, читающих одинаковые книги, схожих характером, удивляешься про себя, насколько разнилась меж собой их судьба!

Младшая, Елизавета (9.09. 1810 г. — 21 09. 1872 г.) — живое очарование, с вздернутым слегка носиком и ямочками на розовых щеках, любительница оперы и музыкальных представлений, увидела своего будущего жениха в театральной ложе, в присутствии властной женщины, черноволосой и черноокой, с повадками хищной, но укрощенной тигрицы: примадонны Анти, которая, казалось, всецело поглощала внимание своего провожатого-гвардейца, не красавца, но приятной наружности — Сергея Дмитриевича. Киселева.

Прелестная Лизанька совсем не загадывала на него, ибо лучшие женихи Москвы посещали хлебосольный, веселый дом ее родителей Николая Васильевича и Софьи Андреевны на Пресне, хотя тогда место это считалось окраиною древней столицы...

M-lle Elise упорно скрывала свое чувство к гвардейскому полковнику, отдавшему душу в цепкие коготки капризной примадонны, «которая никуда его от себя не отпускала», но каким то образом он узнал о тщательно скрываемой любви, и с 1829 года, стал женихом «прелестной Сильфиды с румяными устами» (П.А. Вяземский) . Она была несказанно счастлива.

30 апреля 1830 сыграли свадьбу. На ней веселый и галантный, как никогда, шутник-егоза Пушкин был поручителем жениха.

Что заставило Сергея Дмитриевича Киселева разорвать роковые тенета «тигрицы Анти», Елизавета Николаевна всю жизнь могла только гадать, рдея от смущения щеками, и теша свои, глубоко затаенные, гордость и тщеславие, каковые, разумеется, имели место в ее скрытной натуре...

Терять же подаренное капризною Фортуною семейное счастие свое она никак не собиралась, ибо любила своего мужа глубоко и страстно. Да и о незадачливой судьбе родного брата его, блестящего генерала, наместника Валахии и Молдовы, Павла Дмитриевича Киселева, оказавшегося при живой красавице-жене Софии Потоцкой в сетях преступной страсти к другой — собственной свояченице! — была Елизавета Николаевна более чем наслышана и не хотела видеть в собственной своей семье даже подобия этому!

Испуганная, немного наивная душа ее, всеми силами старалась гнать прочь от своей Судьбы былой призрак «дивы — тигрицы» Анти и всячески унимать грезы разыгравшегося, пылкого воображения.

Кое-как это наконец удалось, и далее в жизни прелестной madame Elise все намаслено покатилось по скучной, гладко-счастливой колее, когда каждое невысказанное желание было предугадано, сцены будущей жизни банально ясны, а настоящее так и не стало прошлым, о котором хотелось бы ностальгически грезить. Да, в сущности, госпоже Киселевой, «мадам Кис-кис», как шутливо дразнила ее старшая сестра, никогда и не пришлось думать о том, что в ее жизни все значимые события остались в прошлом. Ей просто не дали к этому повода. Она терпеливо и трепетно хранила аккуратные, изящные девические альбомы, с золотым обрезом, в которых разбросаны были там и сям шутливые карикатуры Гения российской словесности, изобразившего ее будущее семейство в облике сытых и довольных котят, веселой и грациозной кошечки — хозяйки в чепце и с лорнеткою, и большого важного кота, дирижирующего лапкой семейным хором.

На карикатуры — рисунки эти — будущие супруги Киселевы ничуть не обижались, сохранили все, сберегли, как и автограф чудесного пушкинского стихотворения: «Вы избалованы природой».

Обычный в те поры любезный светский мадригал был согрет такою неподдельною теплотою и очарованием, исходившим, казалось, от самого пера поэта, что у Елизаветы Николаевны — адресатки тех искусно-незатейливых строк, по ее собственным словам, «дыхание перехватывало всякий раз, как читала его, и слезы глаза туманили»...

Ненадолго, всего на минуту, ибо жила она всегда настоящим! А прошлое — уходило. Точнее, ей, счастливой жене и матери единственного баловня — сына Митеньки, просто не давали подумать о нем, прошлом... Она жила счастливо — сейчас — как в золотом сне... И сокрушалась иногда, что проказник-поэт ошибся лишь в одном, нарисовав вокруг нее множество веселых детей — котят. Желанный сын оказался, увы, единственным! А в остальном прозорливый егоза Пушкин — угадал все верно...

2.

В жизни же старшей сестры, Екатерины Николаевны, (03.04.1809 — 19.06.1872) все вышло совсем, совсем наоборот... Она всю жизнь яростно гнала от себя прошлое, старалась ему не подчиняться на своей долгой, томительной дороге судьбы, а оно, прошлое это, все равно властно влекло ее за собою, уводило в гадательно-странные дали под названием: «может быть», «возможно», «если бы»... Она знала, что так не бывает, пыталась изо всех сил жить настоящим, скучным настоящим, но душа ее, пылкая и страдающая, не принимала скуки и пыльной серости тягостных дней, омраченных беспрестанным ворчанием болезненно ревнивого и скупого супруга Дмитрия Николаевича, хлопотами о детях и доме, который не смотря на скудные деньги на хозяйство, пыталась содержать достойно, как пристало это стародворянской московской семье... Как то ей сие — удавалось. Вот только песен и музыки в доме слышалось все меньше и меньше.

От прошлого у Екатерины Николаевны в ее новой жизни не осталось почти ничего: ни писем, ни подарков, ни альбомов со стихами — счастливо уцелело лишь то, что было у сестры, благодарение Богу, что тогда их девические альбомы считались общими!

Иногда она с тоскою вертела в руках лорнет, в котором хранились еще крупицы пушкинского сердечного подарка, закрывала глаза, и все пыталась перенестись туда, в далекое и светлое время, где она слыла красавицей и была самою счастливою, какою никогда, наверное, более уже не была за всю свою долгую жизнь. В последнем она могла бы поклясться и на смертном одре!

3.

Вспоминала, грустя, Катенька Ушакова — Наумова, что свою первую и единственную настоящую любовь тоже, как и сестра, мельком увидела в театре, но уже не в ложе, а в театральном партере, окруженного огромной толпою друзей и почитателей. Это было вскоре после возвращения его из Михайловского, где пребывал он, не то в уединении строгом, не то в опале, которая завершилась — таки ничем: знаменитого поэта России отпустили с миром и даже не привлекли по делу дворян — мятежников, что всех немало озадачило в то тревожное, «зимнее» смутное время!

Все светское и артистическое тогдашнее общество наперебой шумело о приезде Пушкина в златоглавую столицу, всяк стремился заполучить его к себе в гости, да и сам он жаждал светского блеска и толпы. Веселился от души, читал в салонах свои стихи, посещал знакомых и знакомился со всеми, кто желал того...

Сестер Ушаковых — грациозных и насмешливых певуний — представили поэту впервые на бале в Дворянском собрании, а вскоре общий их знакомец и дальний родственник Ушаковых, Сергей Александрович Соболевский, и вовсе запросто привез своего давнего друга в уютный особняк на Старой Пресне.

Тотчас очаровавшись «сестрами — сиренами», Александр Сергеевич быстро стал завсегдатаем и любимцем дома.

И вскоре в уютной гостиной с пяльцами у окна и романами мадам де Сталь, Бенжамена Констана и Жанлис на софе, все стало напоминать о нем, даже в его отсутствие: на столе лежали его сочинения, на нотном пюпитре то и дело попадались листки модных его романсов «Черная шаль» и «Цыганская песня»; на фортепьяно лежал, дожидаясь своей очереди быть разученным, его волшебно — певучий «Талисман», в альбомах — стыдливо трепетали несколько листочков картин, стихов и карикатур, а на языке сестер беспрестанно, ненавязчиво вертелось имя Пушкина.

Они бредили его стихами, знали их наизусть, ревновали друг другу, шутливо сражаясь за место строчек в альбомах, подтрунивали над поэтом — больше всех, конечно, шаловливая Лизанька, быть может, — чтобы скрыть робость перед мощью его поэтического Дарования и того странного обаяния, которое тотчас заставляло забыть о его некрасивости!

Екатерине же Николаевне казалось, что вообще-то ее и не было, некрасивости, ибо пламенная живость его речи и вдохновенный взор, изысканная любезность манер чаровали и пленяли душу, волновали ее непрестанно так, что мысли о красоте лица казались просто банальностью рядом с Поэтом!

5.

И еще одно, на ее взгляд, было полным вздором — досужие разговоры о том, что Пушкин всячески дичился умных разговоров с дамами и пренебрегал их мнением.

Екатерина Николаевна могла держать пари с кем угодно, что к ее застенчивому впечатленью о своих стихах Пушкин — чутко прислушивался, и что-то из ее восторгов и «милых критик» на его летучие строфы западало ему в сердце. Иначе не привез бы он ей однажды, в 1829 году из Петербурга, в качестве подарка, вместе с золотым браслетом на руку — очень тонкой работы — еще и книгу своих стихотворений.

А на ней сделал значительную надпись: « Всякое даяние — благо, всякий дар совершен свыше есть. Катерине Николаевне Ушаковой от А. П. 31 сент. 1829 г. Nec femina, nec puer» («Ни женщина, ни дитя» (лат) — С. М.) , с редкою точностью Гения угадав ее нрав: резвый, шаловливый и задумчиво — мудрый одновременно. Она вспыхнула от подарка и, против обыкновения, молчаливо и застенчиво поклонилась ему, прижав книгу к груди.

Московская вездесущая молва все сватала их, настойчиво твердила, что русский Гений уже давно сложил к ногам красавицы с пепельными косами до колен свое сердце и до свадьбы ждать остается совсем немного. Кто-то всерьез держал пари на Ушакову, как настоящую невесту Пушкина, кто-то проигрывал бутылку лафита, взволнованно твердя о том, что поэт никогда не женится, ибо Гении всегда принадлежат лишь Музе, а кто то — твердил о том, что поэт вскорости должен уехать в северную столицу...

Но очевидным было одно: «Пушкин все пребывание свое в Москве только и занимался, что Ушаковой: на балах, на гуляньях, он говорил только с нею, а когда случалось, что в собрании Ушаковой нет, то Пушкин сидит весь вечер в углу, задумавшись и ничто уж не в силах развлечь его...» Все ждали предложения. Она и сама, таясь от себя, ждала его. А он написал ей в альбом прелестное, почти влюбленное: «Когда бывало в старину» и ... через месяц уехал в Петербург! Перед отъездом же был весьма мрачен и невесел. Катенька думала тогда, что из-за сочинительских своих споров с царскою цензурою: признавался он ей втайне ото всех, что опять не пропускают в печать несколько строк его из стихотворения «Андре Шенье». В публике оно ходило в списке под мятежным заглавием «На 14 декабря»...

Утешить Поэта Катенька ничем не могла, ибо понимала всю опасность для него в такое время вновь оказаться автором опальных строф! Упросила только маменьку Софью Андреевну в тот вечер спеть несколько дивных старинных русских песен. Знала, что любил Александр Сергеевич записывать их с голоса маменьки. Показалось ей, что будто отвлекла его от тоскливых раздумий дивным русским напевом...

Прощаясь, наговорил любезностей, написал в альбом стремительные каракули, начертил себя пером — автопортрет в монашеском клобуке с посохом — расцеловал руки, просил помнить и хоть иногда вздыхать о нем! Шутник, егоза, вертун, яркий, стремительный, живой, как река, чарующий... Словом, весь — Пушкин.

Она рдела щеками, опускала ресницы, торопливо, смущенно крестила его уже на пороге... А потом услыхала, что в Петербурге, ледяном и гранитном, Поэт ее не монашествовал, отнюдь! Танцевал, веселился... Увлекался фрейлиною Двора А. О. Россет, сватался к Аннет Олениной...

Она, слыша разговоры в салонах, кусала в отчаянии губы, колола пальцы иглой писала и рвала, что то на листках бумаги, ломала перья, выучила наизусть почти весь «Бахчисарайский фонтан» «Кавказский пленник» и стихотворные пиесы, но тоска сердечная и досада не унимались. Было больно, а почему — не понимала сама... Брату Ивану она писала, презрев всякую сдержанность тона:

«Нет, Jean, нет!

Она исчезла — жизни сладость.

Я знала все, я знала радость...

Он уехал в Петербург, может быть, он забудет меня, но нет, нет, будем лелеять надежду, он вернется, он вернется, безусловно! Держу пари, читая эти строки, ты подумаешь, что твоя дорогая сестра лишилась рассудка; в этом есть доля правды, но утешься: это — ненадолго, все со временем проходит, а разлука есть самое сильное лекарство от причиненного любовью зла...»

(Из письма Е. Н. Ушаковой брату И. Н. Ушакову. 26 мая 1827 года — С. М.)

5.

Так прошел почти год. Екатерина Николаевна уже меньше сердилась без причины, но все чаще швыряла в угол дивана надоедливо длинную мадам Жанлис и все сильнее задумывалась над Абеляром и Элоизой, с сестрою же говорила только о Пушкине и его стихах.

Лиза на нее дулась, ворчала, отчитывала было, пыталась тормошить, но как-то разрыдалась и пожаловалась маменьке, что «Катичка от своей любви совсем как одурела, пора бы ее к доктору свезти...!»

Родители и сами безмерно тревожились за «милого ангела Катичку» и решились было внять советам да совсем уж увезти ее в деревню, «прочь от шума городского». Она не возражала, сама словно задыхалась от летней пыли, но побывав на двух-трех балах у знатных московских барынь стала вдруг благосклонно поглядывать в сторону давно увивавшегося за нею светского бонвивана — князя Петра Долгорукого. Вскорости объявлено было о его с Катенькой Ушаковой помолвке.

Москва вся насквозь жужжала сплетнями, положив к ногам княжеской избранницы главную новость: в столице северной Пушкину-повесе от руки Олениной отказано напрочь!

Катенька же — и бровью не повела, казалось, вовсе безмятежна...

.................................................

Окончание

http://www.pojar.ru/ автоматические системы и установки пожаротушения.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com